Словарь 翻译
Погода
  • 29 °C Гонконг
  • 29 °C Гуанчжоу
  • 27 °C Шэньчжэнь
  • 25 °C Макао
  • 29 °C Санья
  • 28 °C Сингапур
  • 30 °C Пекин
  • 30 °C Шанхай
  • 31 °C Сиань
  • 37 °C Чунцин
  • 19 °C Москва
  • 17 °C Санкт-Петербург
  • 17 °C Екатеринбург
25 августа 2019, воскресенье, 16:58 (Гонконг)

Александр Черепанов. Записки военного советника в Китае

Гуанчжоу (1920-ые)

В 1923 г. я по поручению партии и правительства СССР поехал в Китай в первой пятерке военных советников, приглашенных для службы в войсках Гуаннжоуского (Кантонского) правительства великим китайским революционером доктором Сунь Ят-сеном. Мне довелось участвовать в организации военно-политической школы Вампу и в формировании ядра Национально-революционной армии. В ее рядах я прошел первый и второй Восточные походы — против милитариста Чэнь Цзюн-мина, участвовал также в подавлении мятежа юньнаньских и гуансий-ских милитаристов. Во время Северного похода HPА в 1926—1927 гг. я был советником в войсках восточного направления.
 
 

 

От автора

В 1923 г. я по поручению партии и правительства СССР поехал в Китай в первой пятерке военных советников, приглашенных для службы в войсках Гуанчжоуского (Кантонского) правительства великим китайским революционером доктором Сунь Ят-сеном. 

Мне довелось участвовать в организации военно-политической школы Вампу и в формировании ядра Национально-революционной армии. В ее рядах я прошел первый и второй Восточные походы — против милитариста Чэнь Цзюн-мина, участвовал также в подавлении мятежа юньнаньских и гуансийских милитаристов. Во время Северного похода НРА в 1926–1927 гг. я был советником в войсках восточного направления. 

Я, разумеется, не ставлю перед собой задачу написать военную историю Первой гражданской войны в Китае. Эта книга — лишь рассказ о событиях, в которых непосредственно принимал участие автор, о людях, с которыми ему приходилось работать и встречаться. 

Записки основаны на личных впечатлениях, рассказах других участников событий и документальных данных. [5]

 

В далкий край 

Весна 1923 г. для меня была особенно напряженной. Я заканчивал основной курс военной академии, ныне носящей имя М. В. Фрунзе, и одновременно готовился к переходу на последний курс Восточного факультета этой же академии. 

У рабочих и крестьян, отстоявших в труднейшей борьбе свое Социалистическое Отечество, была неутолимая жажда к учению. Многие мои товарищи, вышедшие из народных низов, учились в двух вузах: например, на основном курсе военной академии и в сельскохозяйственной академии. Один даже, помимо военной академии, сумел окончить медицинский институт. Это славное поветрие охватило и меня: я учился одновременно и на основном курсе и на Восточном факультете... 

Почему именно Восточный факультет привлек меня? 

Так случилось, что уже с детских лет бурные события на Дальнем Востоке больше других волновали мое воображение. Сначала это было китайское народное восстание 1900 года против иноземных захватчиков, затем — русско-японская война. Помню, я тогда разыскивал и с интересом разглядывал картинки-лубки на эти темы. Прошло немало лет, и жизнь столкнула меня уже с живыми представителями Дальнего Востока. На фронтах гражданской войны мне пришлось воевать вместе с китайскими товарищами, и интерес мой к Китаю возродился с новой силой. 

В марте или апреле 1918 г., когда я командовал 2-м красноармейским полком в Гатчине, к нам пришел [6] молодой китаец и попросил принять его добровольцем. Потом он привел с собой еще нескольких китайцев, и мы их тоже зачислили. После этого они к нам повалили десятками. Я доложил об этом командиру дивизии. По его приказу была сформирована китайская рота для охраны каких-то объектов. 

Отряд китайских добровольцев имелся также в бригаде, где я был начальником штаба в конце 1918 или в начале 1919 г. Мы делили с ними и горе и радость в боях за освобождение Прибалтики от немецких захватчиков и белогвардейцев. 

У меня появилось желание изучить китайский язык. Поступая на Восточный факультет, я не думал, что когда-нибудь посвящу себя дипломатической работе. Фантазия моя так далеко не заходила. Как и в юности, мне просто хотелось работать на Дальнем Востоке. 

В комиссии по распределению на армейские должности слушателей третьего курса меня несколько раз уговаривали отказаться от учебы на Восточном факультете и ехать командовать дивизией. Особенно настойчиво добивался моего согласия член комиссии, мой друг, бывший сослуживец и однокурсник Николай Иванович Жабин. «Армии нужны командиры», — говорил он. Жабин и не подозревал, что ему самому вскоре придется подбирать военных советников для Национально-революционной армии Китая. 

Мы готовились к выпускным экзаменам и к защите дипломных работ. Как-то слушателям стало известно о приезде в Москву из Китая Анатолия Ильича Геккера — бывшего начальника нашей академии. Говорили, что он должен отобрать слушателей для работы в Китае. И вот однажды секретарь начальника сказала мне: «Вас просит зайти Анатолий Ильич». Мне послышалось «Анатолий Васильевич», лекции которого я любил слушать, и я с удивлением спросил: «Товарищ Луначарский?!» 

— Нет, Геккер, Анатолий Ильич, — пояснила секретарь и добавила, — он ждет вас в кабинете комиссара. 

В недоумении я подходил к дверям, мне и в голову не могло прийти, зачем я мог потребоваться бывшему начальнику. 

Геккера мы привыкли видеть в военной форме. Теперь он был в штатском, и я в первый момент не узнал его. Штатский костюм придавал ему тот «классический» [7] облик дипломата, который сложился в моем воображении. 

Анатолий Ильич приветливо поздоровался и жестом пригласил садиться. Внимательно глядя на меня, он задал обычные «анкетные» вопросы: социальное происхождение, последние должности и чин в старой армии, время поступления в Красную Армию, участие в гражданской войне, партийность. 

Я отвечал: 

— Из крестьян, в старой армии закончил службу штабс-капитаном в должности командира роты. На фронте в начале 1918 г. добровольно вступил в Красную Армию; гражданскую войну начал с первого дня наступления немцев — 18 февраля 1918 г. и закончил кампанией в Польше — осенью 1920 г.; на фронте полтора года командовал полком, был начальником штаба бригады и более года командовал бригадой; кандидат в члены партии. 

— Вы из офицеров военного времени? 

— Да. 

— Я постарше вас, из кадровых офицеров, закончил службу в старой армии подполковником. 

И посмотрев на присутствующего комиссара академии Муклевича, Геккер спросил: 

— У вас будут какие-нибудь вопросы к товарищу Черепанову? 

— Нет, — ответил Муклевич. — Я знаю товарища Черепанова с осени 1918 г. Во время подготовки наступления на Псков он был начальником штаба бригады. И в академии он показал себя дисциплинированным и способным командиром. Как я вам уже говорил, я за кандидатуру товарища Черепанова. 

Меня отпустили, сказав, чтобы на следующий день я в 10 часов утра зашел к Анатолию Ильичу. 

На другой день утром в номере у Геккера собрались мои однокурсники: Яков Герман, Павел Смоленцев, а также уже сдавшие экзамены за основной курс, но оставленные в академии для окончания Восточного факультета Николай Терешатов и Владимир Поляк. 

Геккер повел нас в штаб РККА на «смотрины», и участь моя была решена. Узнав о просьбе Сунь Ят-сена к Советскому правительству, мы все пятеро согласились добровольцами поехать в далекий край. [8] 

...В Москве, на Воздвиженке (ныне улица Калинина), мы, пять молодых людей в военной форме, зашли в универсальный магазин. Поднялись в отделение готового платья и остановились в нерешительности перед прилавком. 

Николай Терешатов, старший из нас то возрасту, высокий, ширококостый, с веселым круглым лицом, посмотрел на костюмы и сказал: 

— Вот задача! Никогда не думал, что мне придется надевать этот проклятый «лапсердак». Понятия не имею, как к нему приступить... Может, ты, Саша, поможешь? — обратился он ко мне. 

— Нашел консультанта! Я, Николай, не только костюма, пиджака в жизни не нашивал. Поможет нам Яша — он до военной службы был конторщиком. Наверняка носил этот загадочный наряд. 

— Носил, хотя и недолго, — ответил высокий, сухощавый, аккуратно причесанный эстонец Гермак. 

Он уставился в потолок, как будто там был написан совет, и после небольшой паузы сказал: 

— Прежде всего нужно решить какого цвета... 

— Конечно, серого, за границей все ходят в сером, — самоуверенно перебил Яшу невысокий, с тщательно зачесанной лысиной Володя Поляк. 

После некоторого раздумья Николай, Яша и я купили одинаковые серые в елочку костюмы, Володя — серый в мелкую клеточку, а Павел Смоленцев не поддался нашему «серому» увлечению и приобрел темно-синий костюм. 

Условясь о встрече вечером в ресторане, уже в штатском, мы разошлись по своим делам. 

Мы с Яшей пошли в общежитие и начали переодеваться. 

— Впредь нам придется носить галстуки, — говорил Яша. 

Как повязывается галстук, я представления не имел, и у меня ничего не получалось. Я походил на дальнозоркого человека, пытающегося без очков вдеть нитку в иголку. Наконец Яше надоело поучать меня, и он завязал на мне галстук. Терпеливо проделывал он это и в последующие две недели, пока я не освоил это сложное искусство. 

Нам по-мальчишески захотелось похвастать новым [9] нарядом. Вышли на Тверскую (теперь улица Горького) и растерялись. До переодевания в новое добротное платье мы как-то не обращали внимания на то, что народ наш, перенесший первую мировую войну, иностранную интервенцию и гражданскую войну, порядком обносился. Вот мы, такие же советские люди, вдруг появились разодетые, как лондонские денди. Было неловко, и мы постарались поскорее вернуться домой. Через неделю мы были в Забайкалье... 

— Скоро будем проезжать границу, — предупредил ехавший с нами Анатолий Ильич Геккер. 

Мы не отрывались от окна, но на однообразной местности не было никаких признаков границы. Поезд незаметно подошел к станции Маньчжурия. Наш вагон был сразу же оцеплен китайскими солдатами, с любопытством разглядывавшими нас. Только тут мы почувствовали, что за нами захлопнулась дверь родного дома. 

В Чанчуне мы собирались сделать пересадку. Геккер решил в город не ехать. 

— Лучше переждать на вокзале, — сказал он. — Меньше привлечем внимания. 

Но получилось наоборот. Среди местных белоэмигрантов пронесся слух о нашем прибытии, и вскоре они заполнили небольшой вокзал. Полиция куда-то исчезла. Кто знает, может быть, ее-то агенты и «шепнули» эмигрантам о нашем приезде, чтобы спровоцировать инцидент. 

Мы с напряжением, но без страха всматривались в лица этих людей. Не так давно кончилась гражданская война, и мы по-прежнему испытывали острую ненависть к белогвардейским отщепенцам. 

Эмигранты по три-четыре человека непрерывно проходили мимо. Они злобно рассматривали нас, как какую-то невидаль, дамы строили гримасы. Но выкриков или явно выраженных угроз не последовало. Затем появился пьяный редактор местной белогвардейской газеты — щупленький, растрепанный человечек. Изогнувшись, он скользнул к нам, поднял руку, как бы защищаясь от возможного удара, и истерически выкрикнул: 

— Большевики! 

И тут же испуганно юркнул в толпу. 

Когда был подан поезд, появилась полиция. Напряженная обстановка разрядилась. Но эта встреча не [10] прошла бесследно: мы стали более настороженными. 

В поезде мне не повезло: все наши разместились друг с другом, а на мою долю выпало место рядом с каким-то полным, хорошо одетым человеком. 

Николай Терешатов незамедлительно сделал «прогноз» о моем соседе: 

— Белогвардейцы агента подсадили. Судя по комплекции — бывший полковник. Обрати внимание — на левой руке изуродованы пальцы: наверняка от разрыва капсуля ручной гранаты. Не повезло тебе, Саша, из огня да в полымя. Чего доброго, еще задушит ночью. Тяжелый случай. Но мы с Яшей рядом — будем караулить. В случае чего крикни или постучи. Мы сразу явимся на помощь. 

Лежа на верхней полке, я незаметно посматривал на «полковника». Он запер дверь на цепочку, лег, но огня не погасил: возможно, и ему было не по себе в одном купе с большевиком. Но я думал иное — выжидает, когда засну. «Ну, нет — не выйдет. Лишь бы не заснуть. Нападет, не поддамся», — решил я, дотрагиваясь в кармане до рукоятки револьвера, и... задремал. Проснулся от сильного стука: кто-то ломился в дверь. 

«Нападение!» — сообразил я и крикнул «полковнику», который трясущейся рукой потянулся было к цепочке: «Не отпирай!» 

В дверь продолжали ломиться. 

— Кто там, чего нужно? — жалобно спросил «полковник». 

— Открывай! — услышал я голос Николая. 

В открытую дверь ворвались Николай и Яша и, видя, что между нами схватки не происходит, остановились в недоумении. 

— Что тут у вас было? — спросил Николай. 

— Ничего, все в порядке, — ответил я. 

— Как ничего, а кто стонал? 

— Не знаю, я спал и ничего не слышал. 

— По-видимому, я стонал, — конфузливо сказал «полковник». — Это со мной иногда бывает, особенно, когда засыпаю на спине. К тому же вчера на прощанье мы с приятелем плотно поужинали. Вы уж извините меня, ради бога, за беспокойство. 

Вышло «много шума из ничего». Да и компаньон мой по купе, как выяснилось на другой день, был не полковник [11] и даже не военный, а служащий филиала Русско-азиатского банка в Тяньцзине. 

Дальнейший путь до Пекина прошел без каких-либо приключений. 

В Пекине

21 июня 1923 г. мы приехали в Пекин. На вокзальной площади у нас зарябило в глазах от движения непрерывно гудящих автомобилей, карет, двуколок, рикш, кули и пестрой толпы прохожих. Шум стоял оглушительный. Кричали рикши, предлагавшие свои услуги, кричали на прохожих кучера. Разносчики всевозможных товаров сигналили каждый на свой лад: одни колотили в колотушки, какие можно было увидеть у наших ночных сторожей, другие тренькали, как в оркестре, на стальных треугольниках, третьи дули что есть мочи в какие-то медные рожки, четвертые, как у нас в старину, привлекали внимание покупателей разными выкриками. Все эти звуки сливались в какую-то неповторимую симфонию. 

Мы не успели разобраться в этом гигантском человеческом муравейнике, как вдруг, покрывая шум толпы, зазвучала величественная мелодия старинного русского гимна «Коль славен наш господь». На площади неподалеку от нас маршировал, играя на ходу, духовой оркестр. За ним медленно влекомая впряженными цугом лошадьми двигалась странная карета с балдахином. Мы спросили у встретивших нас работников миссии, что происходит. Оказалось, что гроб с останками богатого китайца отправляют на кладбище предков. 

— А при чем тут «Коль славен»? 

— «Коль славен»? А очень просто. По-видимому, китаец-капельмейстер обратился к какому-нибудь музыканту из белоэмигрантов с просьбой подобрать ему для оркестра похоронный марш и тот, не задумываясь, продал ему старинный российский гимн. 

В числе сотрудников посольства оказался профессор китайского языка Алексей Иванович Иванов, у которого многие из нас, в том числе и я, учились в Москве. 

Во главе советской миссии партия и правительство [12] поставили интеллигентных людей, которые и по деловым качествам, и по чисто дипломатическим, протокольным премудростям были на высоте положения: чрезвычайный полномочный посол Л. М. Карахан, первый советник Давтьян и др. Но многим посольским работникам, как и нам, предстояло овладевать правилами этикета. 

Большинство начинающих «красных дипломатов», как их тогда называли, могли при проведении какого-либо политического мероприятия почти экспромтом выступить перед аудиторией. По часу, а то и более они логично, красочно, без текста говорили, разъясняли и убеждали. Но во всем, что касалось ложечек и вилочек, хороших манер и других навыков «хорошего тона», на первых порах сотрудники допускали много промахов, несмотря на инструктаж и опеку своеобразных посольских «дядек», вроде профессора А. И. Иванова. 

Расскажу о нашем первом, довольно забавном «выходе в свет». Случай незначительный, но он может послужить иллюстрацией наших «мучений» при первых попытках освоить незнакомую обстановку. 

В конце августа нас вызвал А. И. Геккер и сказал, что 1 сентября в гостинице «Вагон Ли» открывается зимний сезон обедов с музыкой и танцами. 

— Вам, — заявил он, — пора осваиваться в иностранном обществе. «Выезд в свет» начнем с Германа и вас, товарищ Черепанов. А потом побывают и остальные товарищи. 

Под вечер одетый в смокинг я зашел в комнату к Яше и застал его перед зеркалом. Взглянув на мой черный галстук «бабочку», Яша поморщился и сказал: 

— Пора бы тебе, Саша, знать, к смокингу нужно надевать не черную, а белую «бабочку». 

Я вернулся к себе, быстро переодел галстук, и мы поехали. 

Для солидности старожилы порекомендовали нам поехать с дамой, и мы для этого «позаимствовали» жену П. И. Смоленцева. 

Китаец официант сразу определил, что мы советские граждане. Он усадил нас за лучший столик, откуда все хорошо было видно. 

Среди иностранцев в зале было много эффектных мужчин. Женщины же с нарумяненными и сильно напудренными лицами выглядели довольно вульгарно. Мы [13] с гордостью посмотрели на нашу даму. Она нам казалась лебедем в стае уток. 

Играл джаз. Площадка для танцев была заполнена до отказа. Мы пообедали, танцевать не хотелось, да мы и не знали модных западных танцев. 

Наш первый «выезд в свет» прошел удачно. Но как потом выяснилось, наши друзья очень переволновались. Проводив нас в ресторан, они поехали прямо в кино и, к своему ужасу, увидели в кинокартине, что к смокингу надевают не белые, а черные галстуки. 

Конечно, все «мучения», пережитые нами на первых порах, теперь кажутся смешными и наивными. В действительности все оказалось куда проще, чем мы предполагали. И мы быстро овладели условностями дипломатического мира. 

Вскоре мы подыскали учителей и начали усиленно заниматься китайским и английским языками. Мы присматривались к жизни китайского народа и с помощью работников миссии изучали внутреннее и внешнее положение Китая того времени. 

В Пекине перед нами словно оживала история освободительной борьбы китайского народа. Нас возмущали порядки в посольском квартале. Китайцев не пускали на его территорию, окруженную каменной стеной с огромными тяжелыми воротами. Это было «государство в государстве», как и международные сеттльменты в Шанхае и других городах. На территориях концессий были расквартированы иностранные гарнизоны и действовала иностранная полиция. На рейдах «открытых портов» стояли иностранные военные суда. 

В те годы по дороге от центра Пекина к его окраинам мы словно проходили через целые столетия в глубь истории. Поток фешенебельных автомобилей сменялся рядами рикш, тачек, повозок и караванами верблюдов. На окраинах нельзя было увидеть современных особняков и залитых электрическим светом отелей и ресторанов; они были застроены земляными хибарками-фанзами, тускло освещенными масляными светильниками. 

В Пекине мы узнали о Китае много нового, интересного, неизвестного в те годы советским людям, хотя сейчас все эти сведения доступны каждому нашему школьнику. 

Тогда мы еще мало знали о молодой Коммунистической [14] партии Китая, сформировавшейся из отдельных марксистских кружков и рабочих организаций. Все наши сведения о китайских коммунистах исчерпывались некоторыми данными о I съезде КПК, открывшемся в Шанхае 1 июля 1921 г. И нам рассказывали о профессоре-марксисте Ли Да-чжао, о «движении 4 мая», о революционном студенчестве Пекинского университета. 

В то время внимание политических кругов Пекина было приковано к проблеме установления советско-китайских дипломатических отношений и к деятельности южнокитайского революционного правительства во главе с Сунь Ят-сеном. 

Когда 1 февраля 1923 г. объединенная Юньнаньско-гуансийская армия выгнала из Гуанчжоу войска Чэнь Цзюн-мина, Сунь Ят-сен вернулся в этот город, возглавил правительство Южного Китая и пригласил на работу советских военных советников. 

Взаимоотношения нашей страны с пекинским правительством были весьма сложными. Советское правительство в июле 1919 г. отменило все неравноправные договоры, заключенные царской Россией с Китаем, и официально заявило о готовности установить с Китаем равноправные дипломатические отношения. 

Реакционное пекинское правительство долгое время игнорировало дружественные действия Советского правительства. Но широкие массы китайского народа вскоре поняли, что Советская Россия является другом и союзником, готовым поддержать их борьбу за освобождение. 

В конце концов пекинское правительство было вынуждено 31 мая 1924 г. подписать советско-китайское соглашение. 

Наша группа приехала в Китай почти за год до этого исторического акта. 

Изучая обстановку в стране, мы по-прежнему не представляли себе сколько-нибудь определенно, какая работа ожидает нас в будущем. 

В один из погожих сентябрьских дней мы отправились на вокзал, чтобы встретить первого чрезвычайного посла Советского Союза в Китае Л. М. Карахана. На вокзал приехали сотрудники миссии и их жены. Здесь собралось много официальных лиц из различных китайских ведомств, организаций, а также из иностранных представительств. [15] 

Резко выделялся своим обликом и нарядом известный авантюрист корнет Савин, «претендент на болгарский престол». С большой окладистой бородой, в затасканном военном сюртуке времен Александра III, без погон, он походил на недоброй памяти станового пристава. Позднее Савин неоднократно надоедал Л. М. Карахану просьбами, чтобы ему разрешили выехать в Советский Союз для чтения лекций о том, как он претендовал на болгарский престол. 

Как только из тамбура вагона показался улыбающийся Л. М. Карахан, китайский оркестр заиграл «Интернационал». Встречающие кольцом окружили прибывшего посла. 

Вскоре мы были тепло приняты Л. М. Караханом. Он расспросил, как у нас идет учение, как мы устроились, и намекнул, что скоро, с приездом из Москвы одного товарища, положение с нашей будущей работой определится. Он не назвал фамилии; позднее мы поняли, что речь тогда шла о Михаиле Марковиче Бородине. 

— А пока, — сказал Карахан, — продолжайте учиться. 

Наконец в Китай приехал М. М. Бородин. 

При первой встрече мы с любопытством рассматривали его: высокий, широкоплечий, с широким лбом, умными глазами, с большими солдатскими усами и длинными волнистыми волосами, подстриженными в скобу. Перед тем; как поздороваться с нами, военными, он делал движение рукой к правому виску, как бы беря «под козырек». М. М. Бородин, как и многие сугубо штатские люди, имел слабость подражать военным. 

С Бородиным никто из нас раньше не встречался, и только здесь, в Китае, нам стали известны некоторые факты его интересной биографии. 

М. М. Бородин родился 9 июля 1884 г. в бывшей Витебской губернии. Детство он провел в Латвии, где учился в русской школе, а затем поступил в университет. Юношей примкнул к революционному движению и. состоял в пропагандистских кружках латышской социал-демократии, был членом РСДРП с 1903 г. 

М. М. Бородин принял активное участие в революционных событиях 1905 г. в Риге, где с января он под партийной кличкой Кирилл стал работать среди латышских социал-демократов. 

Как делегат рижской организации РСДРП М. М. Бородин [16] принял участие в партийной конференции в Таммерфорсе и был избран одним из трех членов президиума конференции. Участвовал он и в стокгольмском Объединительном съезде 1906 г. 

Вскоре после съезда он был арестован, после освобождения эмигрировал в Англию, а затем в США. 

В США Бородин жил сначала в Бостоне; в 1908 г. он переехал в Чикаго, где организовал для эмигрантов политическую школу, пользовавшуюся большой популярностью. Одновременно Бородин был членом американской социалистической партии и исполнял обязанности казначея общества «Помощь русским политическим заключенным». 

В июле 1918 г. Бородин вернулся в Москву. На короткое время он ездил в Англию, затем был назначен первым генконсулом РСФСР в Мексике. И вот теперь по приглашению Сунь Ят-сена М. М. Бородин приехал в Китай. 

М. М. Бородин часто подолгу беседовал с Л. М. Караханом. В конце года нам объявили, что Герман и Поляк немедленно выезжают с Бородиным через Шанхай в Гуанчжоу, а через месяц за ними последуем Терешатов и я. Смоленцев остается в Пекине. 

В начале января 1924 г. Л. М. Карахан сообщил нам с Терешатовым, что мы должны выехать в Шанхай, где нас встретит сотрудник советского консульства Вильде и направит дальше в Гуанчжоу в распоряжение Бородина. 

...В Шанхае на перроне вокзала к нам подошел невысокий плотный человек и сказал: «Я Вильде!» 

— Как это вы нас сразу узнали? — удивился Николай. 

— По небритым лицам, — улыбнувшись, ответил Вильде. 

— Скажите, пожалуйста! — произнес Николай, смущенно щупая свой подбородок. 

До отхода парохода на Гуанчжоу мы знакомились с Шанхаем. Мы встречали обнищавших эмигрантов-белогвардейцев. Офицеры ходили в затасканных кителях, с помятыми, поломанными погонами. 

Вечером Вильде решил показать нам один из лучших танцевальных залов города. Мы заняли ложу во втором ярусе. Отсюда нам хорошо было видно, как в промежутках [17] между общими танцами показывали свое «искусство» русские эмигранты, от нужды «перелицевавшиеся» в артистов: танцевали, выкрикивали романсы, организовали убогий джаз. 

— Танцевальные залы, бары, да и дома терпимости забиты белоэмигрантками, — рассказывал Вильде. — Безнадежная нищета. Почти все эмигранты были бы рады-радешеньки вернуться с повинной на Родину, но они боятся, что с ними расправится белогвардейская верхушка, которая живет за их счет. Ее возглавляют такие люди, как бывший дальневосточный «правитель» Меркулов, основательно, «по-хозяйски» в свое время ограбивший Приморье. Теперь некоторые богатые эмигранты вложили капитал в местные предприятия, другие открыли лавочки, харчевни, третьи проедают награбленное. И им наплевать на бедствия одураченных ими тысяч нищенствующих эмигрантов... Да вот, легок на помине, пожаловал и сам Меркулов, — указал Вильде на грузного мужчину, одетого в серый костюм. 

Войдя в ложу, Меркулов уселся за столик, спиной к нам. Нагнул свою воловью шею с жирным затылком и тупо уставился вниз, где его недавние подданные «вытанцовывали» на хлеб и на воду. 

Из Шанхая в Гуанчжоу мы выехали на английском пароходе. При подходе к Гонконгу (Сянган) капитан сообщил нам полученную по радио тяжелую весть: скончался Владимир Ильич Ленин. Мы тогда были в кают-компании, где собрались судовые офицеры и несколько пассажиров-европейцев. 

Известие потрясло нас. Мы встали. Глядя на нас, встали и остальные. Слезы текли по щекам. Невероятная скорбь сдавливала грудь: «Не стало Ленина!..». 

Мы с Николаем, опершись грудью о перила палубы, долго без слов смотрели в свинцовые воды, мысленно давая себе клятву работать вдали от Родины так, как подобает советским гражданам-ленинцам. 

В Гуанчжоу

Гуанчжоу в то время был революционным центром Китая. Здесь шла напряженная политическая жизнь. Революционные силы страны сгруппировались вокруг Сунь Ят-сена, который на протяжении сорока лет [18] неустанно вел национально-революционную борьбу и, несмотря на тяжелые поражения, мучительно искал новые пути к освобождению народа. 

В. И. Ленин высоко ценил неутомимую революционную деятельность Сунь Ят-сена, называл его революционным демократом полным благородства и героизма. 

Имя Сунь Ят-сена хорошо известно советским людям. Мне посчастливилось встречаться с великим китайским революционером-демократом, и впечатления о нем на всю жизнь остались свежими и незабываемыми. 

На опыте всей своей революционной деятельности, под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции, которую он охарактеризовал как «великую надежду человечества», Сунь Ят-сен пришел к выводу, что революционеры не могут добиться успеха без связи с рабочими и крестьянскими массами. 

Сунь Ят-сен вложил в ранее созданную им революционную программу «три народных принципа» — новое содержание. Принцип национализма, разъяснял он, нужно понимать как решительную борьбу с агрессией империализма. Принцип народовластия — как создание демократической системы. Принцип народного благоденствия — как уравнение прав на землю и ограничение капитала. Для проведения в жизнь новых «трех народных принципов» Сунь Ят-сен выработал три политические установки: союз с Советской Россией, союз с Коммунистической партией, поддержка крестьян и рабочих. 

Ф. Энгельс говорил: «Венец человеческой жизни — это подвиг». Такой подвиг был совершен доктором Сунь Ят-сеном за год до его смерти, на Первом конгрессе Гоминьдана, когда он в труднейшей обстановке, в борьбе с оппозицией правых гоминьдановцев сумел выйти победителем, решительно отстояв свою новую революционную программу. 

В конце 1923 г. Сунь Ят-сен создал Временный центральный исполнительный комитет Гоминьдана в составе девяти членов, включая Ляо Чжун-кая, Тань Пин-шаня и др. Началась предварительная подготовка к реорганизации Гоминьдана, и были предприняты новые шаги для сближения с Советской Россией. Однако правое крыло Гоминьдана не одобряло новой революционной политики Сунь Ят-сена. Правые гоминьдановцы не шли дальше идей «западного парламентаризма». Они особенно [19] опасались организационного укрепления Гоминьдана, насаждения в нем революционной дисциплины. В сложной и неустойчивой обстановке Сунь Ят-сену и Ляо Чжун-каю приходилось вести с ними ожесточенную борьбу. 

В то время в стране наряду с крупными, контролировавшими по нескольку провинций милитаристскими группировками, такими, как чжилийская клика англо-американской ориентации, возглавляемая Цао Кунем и У Пэй-фу, аньхуэйская во главе с японским ставленником Дуань Ци-жуем, фыньтяньская клика Чжан Цзоли-ня, действовали более мелкие генералы-милитаристы «гоу-юй» («собаки-рыбы»). Обычно их власть распространялась на одну провинцию или даже на несколько уездов. Все они вели между собой непрерывные войны, стремясь увеличить свои владения не столько ради политического влияния, сколько ради расширения источников доходов. 

В провинции Гуандун, включая и ее столицу Гуанчжоу, враждовали между собой более десятка разных по силе милитаристов, которые временами объединялись для борьбы с северными милитаристами. В 1922 г. не желавший подчиняться северным милитаристам генерал Чэнь Цзюн-мин, используя в своих целях лозунг «защиты Республики» и имя Сунь Ят-сена, перешел с юга провинции Фуцзянь в наступление на провинцию Гуандун, овладел Гуанчжоу и пригласил Сунь Ят-сена для организации правительства Южного Китая. В то время Сунь Ят-сен еще ошибочно полагал, что он сможет использовать в интересах революции войска отдельных милитаристов. В апреле 1922 г. в Гуанчжоу Сунь Ят-сен был избран президентом республики. Но фактически Чэнь Цзюн-мин сосредоточил в своих руках всю власть, заняв посты министра внутренних дел, военного губернатора провинции и главнокомандующего. 

После того как к власти в стране пришла чжилийская клика милитаристов, англичане и американцы — хозяева У Пэй-фу и Чэнь Цзюн-мина — приказали своим лакеям договориться. Тогда Чэнь Цзюн-мин решил, что он более не нуждается в Сунь Ят-сене. Да Сунь Ят-сен и не устраивал его хозяев — империалистов. В июне 1922 г. Чэнь Цзюн-мин совершил вооруженный переворот. Сунь Ят-сен со своими сторонниками был вынужден [20] бежать в Шанхай. Но в феврале 1923 г., после того как одна из групп южных милитаристов изгнала Чэнь Цзюн-мина из Гуанчжоу, Сунь Ят-сен снова прибыл туда и организовал революционное правительство. 

В новой группировке южных милитаристов, захвативших Гуанчжоу, не было единства. Между ее руководителями все время происходили трения и чувствовалось взаимное недоверие. Популярное имя Сунь Ят-сена милитаристам было необходимо, чтобы скрыть свой обман народа и удержаться в Гуандуне. 

Не имея реальной власти, Сунь Ят-сен искусно пользовался противоречиями между местными милитаристами и сплачивал вокруг себя революционные массы, прогрессивные круги интеллигенции и национальной буржуазии. 

Под контролем правительства Сунь Ят-сена находилась только центральная часть провинции Гуандун — коридор, протянувшийся о севера на юг. 

С севера, из провинций Хунань и Цзянси, Гуанчжоускому правительству угрожали войска У Пэй-фу. На юге Гонконг, английская колония, подобно громадному спруту, протянул свои щупальца к провинции Гуандун и вытягивал из нее жизненные соки. 

Восточную часть Гуандуна до линии Шилун — Вэйчжоу — Хэюань занимали войска Чэнь Цзюн-мина. 

В северной части Гуанси шла борьба между губернатором провинции Лу Жун-тином и генералом Шун Хун-юном — формальным союзником Сунь Ят-сена. 

Юг Гуанси с городом Наньнином был занят войсками нескольких милитаристов, номинально подчинявшихся Сунь Ят-сену. Они без особого труда овладели этой территорией, поскольку генерал Ли Цзун-жэнь (союзник Лу Жун-тина), который должен был противодействовать их вторжению, в решительную минуту неожиданно объявил о своем нейтралитете. Таким образом, обстановка в провинции Гуанси не представляла опасности для Гуанчжоуского правительства. 

Юго-западная часть Гуандуна до линии Лодин — Эньпин — Лотан с о. Хэнам была занята войсками, подчинявшимися Чэнь Цзюн-мину. 

В полосе, контролировавшейся правительством Сунь Ят-сена, и в городе Гуанчжоу располагались различные милитаристские группировки, называвшие себя «союзной [21] армией» и выполнявшие распоряжения правительства. Из них наиболее сильной, боеспособной, лучше всех вооруженной была Юньнаньская армия под командованием генерала Ян Си-миня. Она состояла из трех корпусов: 

1-й корпус (5500 штыков, 1-я и 2-я пехотные дивизии) дислоцировался в Гуанчжоу; 

2-й корпус (8 тыс. штыков, 3-я и 4-я пехотные дивизии) был расположен частью в Гуанчжоу, частью вдоль Гуанчжоу-Коулунской железной дороги. Помимо сухопутных войск, его командир генерал Фань Ши-шэнь располагал пятью речными и двумя морскими судами; 

3-й корпус под командованием генерала Ху Ян-шуна (5 тыс. штыков, 5-я и 6-я пехотные дивизии) занимал районы Цзэнчэна и Гуанчжоу-Самшуйской железной дороги. 

Всего армия генерала Ян Си-миня насчитывала до 22–23 тыс. солдат. 

Наемные солдаты этой армии, выходцы из провинции Юньнань, были оторваны от родных мест. Плохие отношения с местным населением, которое ненавидело их как пришельцев-грабителей, а также палочная дисциплина и расстрелы за малейшее неповиновение, кое-как поддерживали «единство» юньнаньских войск. И офицеры, и солдаты понятия не имели, во имя чего они сражаются. Хозяева армии — юньнаньские генералы — платили им жалованье, одевали, кормили, и они шли за ними туда, куда их вели, не раздумывая, зачем и почему. 

Вступление в Гоминьдан некоторых высших начальствующих лиц, таких, как Ян Си-минь (командующий Восточным фронтом, и ряда других объяснялось, разумеется, не идейными, а практическими соображениями. 

Юньнаньская армия, считавшаяся наиболее сплоченной, также раздиралась внутренними противоречиями. 

Между главнокомандующим (он же командир 1-го корпуса) Ян Си-минем и командиром 2-го корпуса Фань Ши-шэнем шла ожесточенная борьба за влияние. Причем Фань Ши-шэнь был явно сильнее, так как в его корпусе было больше сплоченности и дисциплины. 

Фань Ши-шэнь распоряжался сбором налогов на занятой корпусом территории, и командиры дивизий находились в денежной зависимости от него. В корпусе Ян Си-миня командиры дивизий собирали налоги с [22] местного населения самостоятельно и подчинялись командиру корпуса лишь номинально, а 2-я дивизия иногда и совсем его не признавала. Генерал Ян Си-минь, с согбенной спиной, всегда мрачным лицом, с отвисшими усами, напоминал человека, не проспавшегося после тяжелого похмелья. Удерживал он свое влияние в армии умением лавировать в сложной обстановке интриг. 

Полной противоположностью ему был генерал Фань Ши-шэнь физически здоровый, рослый, красивый, с черными как смоль усами. Излишняя самоуверенность погубила его, о чем будет рассказано далее. 

При всех противоречиях у руководителей Юньнаньской армии хватало ума, чтобы открыто не начинать междоусобицу перед лицом враждебно настроенных армий остальных милитаристов, особенно гуанчжоуских генералов. 

Гуанчжоуские милитаристы не могли смириться с тем, что «пришельцы» — сильная Юньнаньская армия — захватили в Гуанчжоу источники дохода: железные дороги, игорные и публичные дома, сборы с винной и табачной торговли и т. д. 

Гуанчжоуская армия была второй по численности и по силам. Сунь Ят-сен рассчитывал, что при поддержке Гуанчжоуского правительства рано или поздно она будет играть первую скрипку в южной группировке. Фактически же хозяева этой армии заботились только о своих личных интересах. 

Во главе Гуанчжоуской армии стоял генерал Сюй Чун-чжи, он же был командующим Юго-Западного фронта. Сюй Чун-чжи входил в состав ЦИК Гоминьдана и занимал в нем центристскую позицию. Этот красивый молодой генерал с подчеркнуто корректными манерами еще недавно принадлежал к «золотой молодежи» Гуанчжоу, проводившей время в бурных кутежах. Потом он остепенился и стал «искусным мастером» революционной фразы, отнюдь не обремененным излишней принципиальностью. 

Из трех корпусов Гуанчжоуской армии только 2-й (да и то не все его части) действительно подчинялся Сюй Чун-чжи. Командир 1-го корпуса Ляо Хун-кай проявлял полную самостоятельность и был в натянутых отношениях с командующим армией. Его корпус, занимавший район к юго-западу от Гуанчжоу, состоял из 12, 13 [23] и 19-й отдельных бригад численностью около 4700 штыков — боевая ценность корпуса была невелика. 

Командир 3-го корпуса Гуэнчжоуекой армии генерал Ли Фу-линь был кандидатом в члены городского комитета Гоминьдана. Этот пожилой человек, уроженец Гуандуна, до Синьхайской революции предводительствовал огромной шайкой морских пиратов. В ходе революции Сунь Ят-сен привлек его на свою сторону. Пока существовало правительство Сунь Ят-сена Ли Фу-линь ни разу не выступал против него, хотя и не поддерживал его активно. Корпус Ли Фу-линя имел около 4 тыс. штыков. Главные силы корпуса располагались на о. Ханам, остальные к югу по р. Жемчужной (Чжуцзян). Сунь Ят-сен поручил этому корпусу бороться с многочисленными мелкими бандами. На деле же эта «боевая часть» находилась в сговоре с местными бандитами и держала их в повиновении, получая от грабежей определенный процент. Генерал Ли Фу-линь неоднократно занимал ряд высоких должностей в провинциальном правительстве, но долго на них не засиживался, так как обычно они были недостаточно прибыльными. 

При знакомстве с корпусом Ли Фу-линя выяснилось, что он довольно боеспособен. Сам генерал больше занимался коммерческой и политической деятельностью, возложив практические вопросы по руководству корпусом на своего брата. 

2-й корпус состоял из 1, 2 и 3-й дивизий, 7, 8, 11 и 14-й отдельных бригад и четырех отдельных полков. Отдельные бригады (за исключением 7-й) и отдельные полки в боевом отношении ценности не представляли и годились лишь на то, чтобы собирать налоги с населения. 

1-я пехотная дивизия состояла из двух бригад. Эта дивизия считалась одной из лучших в Гуанчжоуской армии. Она была расположена в районе Учжоу и имела 3200 штыков. 

Командир дивизии генерал Ли Цзи-шэнь, по происхождению гуансиец, был видным членом ЦИК Гоминьдана. Невысокого роста, коренастый, с глазами навыкате, он был не очень общителен. Ли Цзи-шэнь не сомневался в том, что призван играть главную роль на политической арене. 

Ли Цзи-шэнь на наших глазах упорно продвигался [24] по служебной лестнице. Он внимательно прислушивался к предложениям советских советников, быстро проводил их в жизнь и охотно помогал налаживать политическую работу в воинских частях, находившихся под его командованием. В результате его войска быстро укрепляли боеспособность. 

Несколько слов о том, как впоследствии сложилась судьба Ли Цзи-шэня. 

В 1927 г. Ли Цзи-шэнь, тогда губернатор Гуандуна, совершил крупнейшее преступление перед революцией. После контрреволюционного переворота Чан Кай-ши, признав власть сформированного им нанкинского правительства, Ли Цзи-шэнь принял участие в подавлении Гуанчжоуской коммуны. С 1931 г. он начал склоняться к оппозиции по отношению к режиму Чан Кай-ши, а с 1933 г. стал активно бороться против его клики, за что был исключен из Гоминьдана. 

В конце 1937 г., когда началась война против японских захватчиков и в стране складывался единый антияпонский фронт, между Чан Кай-ши и Ли Цзи-шэнем произошло примирение. Чан Кай-ши назначил Ли Цзи-шэня на командный пост в Юго-Западном Китае и восстановил его в Гоминьдане. 

После падения Уханя, в конце 1938 г. Чан Кай-ши прибыл в Гуйлинь. Мне довелось присутствовать{1} на банкете, устроенном местными властями по случаю приезда Чан Кай-ши; его посадили рядом с Ли Цзи-шэнем. Я наблюдал за поведением этих союзников поневоле. За все время ужина ни тот, ни другой не взглянули друг на друга. Ли Цзи-шэнь сидел хмурый, не прикасаясь к пище: возможно, он боялся отравы. Высохший, кожа да кости, Чан Кай-ши хмуро смотрел куда-то через головы сидящих. Он походил на загнанного зверя, обреченного попасть в расставленную ловушку. К концу ужина Чан Кай-ши покосился на Ли Цзи-шэня и с улыбкой, похожей на оскал собаки, бросил: «Завтра приму». Ли Цзи-шэнь узнал меня — после ужина зашел ко мне. В присутствии переводчика, который, несомненно, был человеком Чан Кай-ши, он стал критиковать существовавшие в гоминьдановской [25] армии порядки, тепло вспоминая о Народно-революционной армии времен Северного похода, о том, как была организована коммунистами политическая работа. 

На другой день Ли Цзи-шэнь был принят Чан Кай-ши и назначен начальником Управления по руководству партизанским движением. Эта должность по существу была номинальной, так как Гоминьдан никаким партизанским движением не руководил. Антияпонское народное партизанское движение в тылу японской армии возглавляла Коммунистическая партия Китая, создавшая во многих районах активные партизанские базы. 

Последняя моя встреча с Ли Цзи-шэнем произошла в ноябре 1956 г., когда в составе советской делегации я побывал в Пекине и Нанкине на праздновании 90-летней годовщины со дня рождения Сунь Ят-сена. К тому времени Ли Цзи-шэнь стал председателем Революционного комитета Гоминьдана и заместителем председателя Центрального Народного правительства Китайской Народной Республики. Из газет я узнал, что 9 октября 1959 г. Ли Цзи-шэнь умер в Пекине. 

Но вернемся к 1924 г. 2-я дивизия 2-го корпуса Гуанчжоуской армии дислоцировалась в трех километрах к северо-востоку от Гуанчжоу. Она имела три полка общей численностью 2160 штыков. Командиром ее был генерал Чжан Мин-дэ, гоминьдановец, не имевший военного образования. Дивизия ему нужна была не столько для военных действий, сколько для каких-то коммерческих манипуляций. Сама по себе фигура генерала Чжан Мин-дэ небезынтересна, и с ним мы еще встретимся во время первого Восточного похода. 

В распоряжении командира 2-й дивизии было два небольших мореходных судна, которые он использовал для собственных торговых нужд. 

3-я пехотная дивизия численностью 3 тыс. штыков включала две бригады (четыре полка), которые размещались на юго-западе и на западе провинции. Командовал дивизией генерал Си Чан-тин. 

7-я бригада с приданным ей 16-м отдельным пехотным полком под общим командованием генерала Сюй Цзи (брата генерала Сюй Чун-чжи) насчитывала 2200 штыков и располагалась в районе железнодорожной станции Шитань. Внешне ее солдаты выглядели подтянутыми и вымуштрованными. Сам генерал Сюй [26] Цзи был совершенно бесцветной и безвольной личностью. 

Отдельная полицейская бригада под командованием генерала У Те-чэна состояла из двух полков и батальона маузеристов. Она имела 1300 штыков и эскадрон кавалерии. 

Уроженец Гуанчжоу, У Те-чэн одновременно занимал пост начальника полиции города. Юрист по образованию, он не получил специальной военной подготовки, но неплохо разбирался в военных вопросах и пользовался авторитетом у своих подчиненных. 

Среди других генералов У Те-чэн выделялся более высокой культурой, недюжинным умом, хитростью и потому приобрел в обществе этих военных деятелей значительный вес. По политическим убеждениям он принадлежал скорее к правому крылу Гоминьдана, но до поры до времени искусно это скрывал и считался левым. 

Последний раз мне довелось встретиться с У Те-чэном во время войны против японского империализма. Наша встреча произошла зимой 1938/39 г. на севере провинции Гуандун, в городе Шаогуане, где был расположен штаб Южного фронта и куда я приехал из Чанша. 

У Те-чэн в то время был губернатором Гуандуна. Вместе с генералом Чжан Фа-куем, командующим Южным фронтом, они встретили нас на станции и отвезли в особняк на окраине города. Одетый по английскому образцу У Те-чэн, как и в прежние времена, выглядел барином. Японо-китайская война и выпавшие на долю китайского народа бедствия его, очевидно, особенно не волновали. 

Мы встретились с ним радушно, как старые знакомые. Но У Те-чэн на этот раз явно не испытывал такого почтения к советникам, как раньше. Он знал, что его карьера теперь не зависит от успеха боевых операций. Честолюбие его было вполне удовлетворено занимаемым положением, на большее он не рассчитывал, а в банке на его текущем счету имелось достаточно средств, накопленных благодаря «хозяйственной деятельности» в провинции. 

Мы разговорились о прошлом. Я вспомнил о зверски убитом Ляо Чжун-кае. Я тогда еще не знал, что У Те-чэн был одним из организаторов этого убийства. [27] 

— Да, жаль человека, — сказал У Те-чэн, глядя куда-то в сторону, и перевел разговор на другую тему. 

Обычно порывистый, энергичный, генерал Чжан Фа-куй на этот раз казался вялым и больным. Он все еще не оправился от переутомивших его тяжелых боев за Ухань. Генерала Чжан Фа-куя я тоже помнил по Первой гражданской революционной войне. Вначале он был командиром дивизии, затем во время Северного похода командиром 4-го корпуса. В то время он честно служил революции и считался хорошим генералом. В 1927 г. под командованием генерала Чжан Фа-куя оказался лучший корпус, так называемая «железная армия». Вместо того чтобы выступить в решающий момент против изменника Чан Кай-ши, Чжан Фа-куй занял «двойственную» позицию и покрыл себя позором, приняв участие в подавлении Кантонской коммуны. 

После победы революции и образования Китайской Народной Республики Чжан Фа-куй не перешел на сторону народа, как это сделали многие другие генералы Национально-революционной армии времен Северного похода. Правда, он не пошел и в услужение к Чан Кайши. Он «живет своим домиком» в Гонконге... 

Таким образом, в разношерстной Гуанчжоуской армии насчитывалось до 28 тыс. солдат, вооруженных винтовками, имелось 122 пулемета и четыре годные пушки. 

Следующей по значимости после Гуанчжоуской была Хунаньская армия, ее численность доходила до 14 тыс. человек. Незадолго до нашего приезда хунаньская армия понесла большие потери в войне с армией У Пэй-фу, но, несмотря на это, как в боевом, так и в организационном отношении она вполне сохранилась. Во главе армии стоял пожилой генерал Тань Янь-кай. 

Его ближайшим помощником и непосредственным руководителем боевых действий был генерал Чэн Цянь, член ЦИК Гоминьдана. В описываемое время Чэн Цянь занимал пост военного министра в правительстве Сунь Ят-сена. Он принадлежал к левому крылу Гоминьдана. 

Слабейшей как по численности, так и по организованности была Гуансийокая армия под командованием генерала Лю Чжэнь-хуаня. В этой армии царил полнейший хаос. Говорили, что в ней генералов больше, чем офицеров, а офицеров больше, чем солдат, винтовок больше, чем патронов. И этот анекдот был не далек от истины. [28] 

При численности 5–6 тыс. человек эта армия насчитывала в своем составе семь пехотных дивизий, из которых 1, 2 и 3-я располагались на Восточном фронте, в районе к северу от Шилуна, а остальные — южнее, в районе крепости на островах Хумынь. Маленького роста, щупленький, походивший в своих громадных ботфортах на сказочного кота в сапогах, командующий армией генерал Лю Чжэнь-хуань не играл в то время никакой политической или военной роли. Его войска были всего-навсего придатком Юньнаньской армии. 

Вне милитаристских группировок стоял небольшой корпус генерала Чжу Пэй-дэ. 

Вся авиация, находившаяся в распоряжении правительства, состояла из четырех аэропланов и двух гидропланов. Аэропланы выпуска 1916 г. были изношены, запасных частей к ним не было вовсе. Командовал авиацией личный секретарь Сунь Ят-сена. Это была, пожалуй, единственная воинская часть, вполне лояльная по отношению к правительству. 

Из военно-морских судов имелись один нуждавшийся в ремонте крейсер, канонерка и два транспорта. Канонерка и транспорты были вверены генералу Оуян Лину, который не имел не только морского, но и какого-либо иного образования. Номинально Оуян Лин подчинялся Сунь Ят-сену, фактически же никому не подчинялся и торговал конфискованным опиумом, транспортируя этот товар на кораблях. 

Речная группа состояла из 22 судов, в том числе 8 канонерок. Все суда были слабо прикрыты ненадежной броней, которая с короткой дистанции пробивалась даже ружейной пулей. Артиллерия имела очень плохие углы обстрела, артиллеристы были плохо подготовлены. 

В таком состоянии находились вооруженные силы на территории, контролировавшейся Гуанчжоуским правительством в начале 1924 г. 

«Союзники», как называли себя местные милитаристы, в какой-то степени действительно объединялись для защиты своей кормушки от посягательств северных милитаристов и генерала Чэнь Цзюн-мина. Поэтому они на словах признавали генерала Ян Си-миня своим главнокомандующим. По существу, как мы видели, они были разъединены, и каждый из них заботился только о личной выгоде. Они, как и все феодалы-милитаристы [29] после революции 1911 г., дорожили прежде всего своей армией. Закон их существования был прост: «Есть армия — есть власть». 

В соответствии с этим законом милитаристы чувствовали себя в Гуанчжоу, как пассажиры на вокзале в ожидании попутного поезда. Каждый из них стремился поднакопить достаточно сил, чтобы раздавить конкурентов в Гуанчжоу или отвоевать «свою» провинцию. Как правило, они совершенно не заботились ни об экономическом развитии занятой ими территории, ни об улучшении жизни населения. Милитаристы были прежде всего заинтересованы в сохранении доходов, т. е. налоговых поступлений, которые ежемесячно распределялись между ними в следующих размерах: 

pastedGraphic.png

Милитаристы были подозрительны, скрытны, ни на грош не доверяли друг другу. Приведем здесь характерную запись корреспондента Российского телеграфного агентства (РОСТА) о встрече с генералом Фань Ши-шэнем в декабре 1924 г.: «Сегодня в 4 часа дня наш корреспондент был принят Командующим 2-й юньнаньской армией — генералом Фань Ши-шэнем. Это интервью было дано после длительных и упорных попыток добиться встречи с генералом. Интервью состоялось лишь благодаря содействию начальника полиции генерала У Те-чэна. 

В 3 часа 45 минут наш сотрудник был в штабе, расположенном в полуразрушенном доме, кое-как подпертом балками, чтобы он не развалился. Некоторую красочность придают ему четыре гирлянды разноцветных флагов и электрических лампочек, перекинутые от здания штаба через улицу. Украшения остались после празднования юбилея первого революционного восстания в провинции Юньнань в 1911 г. Вход в штаб охранялся двумя часовыми, которые быстро подошли к нашему корреспонденту, требуя пропуска. На помощь пришел дежурный адъютант, который ввел нашего корреспондента в приемную. Вернее, это не приемная, [30] а небольшой, слегка прибранный уголок в разрушенном доме. Две кровати, стол с двумя чернильницами, пара стульев и другой круглый плетеный стол с дюжиной чашек красноречиво свидетельствовали, что мы вошли в жилое помещение. 

Облупленные стены, бегающие по полу мышата, на которых присутствие людей, очевидно, не производило особого впечатления; густые тенета паутины, доходящие до стульев и грозившие облепить головы посетителей, довершали общее впечатление от приемной штаба генерала Фань Ши-шэня. 

Нашему корреспонденту было предложено заполнить анкету с рядом вопросов: имя, фамилия, адрес, цель прихода и т. д. Затем дежурный немедленно доложил о посетителе. 

«В штабе ли генерал Фань Ши-шэнь?». Получить ответ на этот вопрос было невозможно. Дежурный не берет на себя смелости предвосхитить желание генерала, объявить, в штабе он или нет. 

Через десять минут нам объявляют: «Генерала Фань нет. Вас примет начальник штаба». 

Ничего не поделаешь! Не сам Фань Ши-шэнь, так начальник штаба! Приходится мириться. Пройдя несколько длинных лестниц, мы попадаем в большую комнату, нечто вроде секретариата. Два писаря старательно выводят иероглифы. Какой-то офицер любезно спрашивает: «Кто вы? Откуда? Зачем?». 

Недоуменно оглядываемся по сторонам. Та же грязь, то же впечатление разрушенного дома, временно занятого под жилье. Вероятно, хозяин не собирается засиживаться здесь долго. Стол, за которым уселся наш сотрудник, вытащен, надо думать, из склада поломанных вещей, — два вкладных ящика отсутствовали, употребленные, очевидно, для разогревания котелка, два других, разломанных, превращенных в дощечки, ждут своей участи. Крышка стола вызывает большое подозрение: она того и гляди провалится. 

Неожиданно в коридоре раздались шаги. В сопровождении нескольких вооруженных солдат вошел высокий китаец в штатском национальном костюме. Он сел рядом с нашим сотрудником и любезно поздоровался. Фань или не Фань? 

Сообщить об этом он не потрудился, и только из последующего [31] разговора удалось выяснить, что это был сам генерал Фань Ши-шэнь». 

Эти записи московского корреспондента в общем верно передают ту обстановку, которую нам пришлось увидеть, когда мы приехали в южные районы страны. 

Подготовка к Первому конгрессу Гоминьдана

Коммунистическая партия Китая в июне 1923 г. на своем III съезде дала правильную оценку демократической позиции СуньЯт-сена и его борьбе против империалистов и феодалов-милитаристов. Молодая компартия высказалась за создание единого фронта рабочих, крестьян, мелкой и национальной буржуазии. 

Было принято решение о сотрудничестве компартии с Гоминьданом и о вступлении коммунистов в индивидуальном порядке в Гоминьдан при сохранении организационной и политической самостоятельности Коммунистической партии. Преобразование Гоминьдана в массовую национальную партию, тесно связанную с народом, было признано важнейшей задачей. В основу политической линии китайских коммунистов были положены указания В. И. Ленина на II конгрессе Коминтерна по национальному и колониальному вопросу. 

Мы с Н. Терешатовым приехали в Гуанчжоу 25 января 1924 г. Как раз в эти дни здесь проходил Первый конгресс Гоминьдана. Благодаря рассказам В. Поляка, Я. Германа и особенно Михаила Марковича Бородина, а также по газетам и информационным бюллетеням представителя РОСТА мы быстро ознакомились с положением дел в Гуанчжоу, подробно узнали о подготовке к Первому конгрессу Гоминьдана и о его заседаниях. Нас сразу же включили в работу, связанную с конгрессом. 

Первым в Гуанчжоу в конце сентября 1923 г. приехал Яков Герман, а затем в начале октября — М. М. Бородин и Владимир Поляк. 

Сунь Ят-сен тепло встретил М. М. Бородина, подробно расспрашивал о положении в Советской России. Более всего Сунь Ят-сен интересовался военными делами и промышленностью. Михаил Маркович подробно обо всем рассказывал и тем самым подготовлял почву [32] для дальнейшего тесного сотрудничества. Рассказывая Сунь Ят-сену о Красной Армии, М. М. Бородин обращал его внимание на важное значение политической работы в армии. После подробной информации Бородина о структуре и боевой жизни советской войсковой части Сунь Ят-сен заявил: «Этого у нас в армии нет. Нам необходимо все это создать». 

9 октября Сунь Ят-сен устроил в честь М. М. Бородина прием, на котором присутствовали видные деятели Гуанчжоуского правительства. На приеме доктор Сунь Ят-сен произнес небольшую речь. 

«Присутствующие здесь советские граждане, — сказал он, — приехали из страны, которая в короткое время успешно закончила гражданскую войну и заняла подобающее ей место среди держав мира. Советская Россия достойна быть примером для Китая». 

Сунь Ят-сен от собственного имени и от имени присутствующих просил М. М. Бородина поделиться опытом борьбы, а главное — рассказать, чему обязана Россия своими успехами. 

В пространной речи М. М. Бородин подробно рассказал о Советской России. Большое впечатление на всех произвел рассказ Бородина о том, как советские люди понимают «три народных принципа». 

М. М. Бородин говорил: «После победы революции в Советской России мы осуществили советский демократизм, т. е. демократизм в самом широком смысле этого слова, демократизм миллионов рабочих и крестьян. Мы считаем Советы самой демократической формой государства. Естественно, что слово «демократия» вы понимаете исходя из условий китайской действительности. Так или иначе мы уже провели в жизнь два из трех ваших принципов, а именно национализм и демократизм. Мы в Советской России создали государство свободных национальностей и самый демократический строй. Что же касается третьего принципа — социализма, то мы создали политические и экономические условия, дающие возможность его осуществления». 

Особенно подробно Бородин разъяснял важность систематической пропаганды и агитации в массах, необходимость политической работы в армии. Он подчеркнул, что главная задача Гоминьдана — объединить всю страну и сделать Китай независимым. [33] 

Как в этой речи, так и в последующих (16 октября на обеде у министра иностранных дел и 15 октября у губернатора Гуандуна Ляо Чжун-кая), а также в беседах с гоминьдановскими руководителями М. М. Бородин настойчиво проводил идею создания хорошо организованной, сплоченной партии национального освобождения, которая могла бы подготовить революционное движение в массах и возглавить его. 

Еще до приезда Бородина Коммунистическая партия Китая не раз пыталась доказать Сунь Ят-сену и другим руководителям Гоминьдана необходимость реорганизации их партии. Сунь Ят-сен в принципе соглашался, но практические мероприятия откладывал. Только с приездом в Гуанчжоу Бородина предложения о реорганизации стали осуществляться. 

15 октября в общественном саду города был организован большой митинг членов Гоминьдана, на котором присутствовали Сунь Ят-сен и М. М. Бородин. 

Сунь Ят-сен призвал членов Гоминьдана «следовать великим идеям партии, а не пользоваться своей партийной принадлежностью для достижения личных целей». «Партия не должна терять своей революционности», — говорил вождь Гоминьдана. Он подробно разъяснил «три народных принципа», основу программы Гоминьдана, напомнил о подвигах погибших революционеров, указавших дорогу к освобождению страны. 

Речь Сунь Ят-сена, долгое время не выступавшего на открытых митингах, произвела на присутствующих большое впечатление. 

Затем выступил М. М. Бородин с призывом сплотиться вокруг Гоминьдана. Он сказал, в частности: «У Гоминьдана есть национальный вождь — доктор Сунь Ят-сен, который может объединить Китай и при поддержке народа освободить страну от порабощения иностранными империалистами и китайскими милитаристами». 

Речь М. М. Бородина вызвала огромный энтузиазм. Нам говорили, что она произвела яркое впечатление на китайских рабочих, впервые видевших представителя Советской России. 

Внимательно ознакомившись с мнением руководства Гоминьдана по вопросу о реорганизации партии, М. М. Бородин представил свои конкретные предложения, сводившиеся в основном к пяти пунктам: [34] 

1. До реорганизации Гоминьдана пересмотреть его программу и широко распространить ее в народных массах, добиться того, чтобы сложилось единодушное мнение о необходимости реорганизации партии в соответствии с программой. 

2. Выработать устав Гоминьдана. 

3. Организовать крепкое сплоченное ядро партии в Гуанчжоу и второй центр в Шанхае, а уже затем создать по всей стране местные организации Гоминьдана. 

4. Созвать как можно скорее конгресс партии, хотя бы с участием представителей четырех южных провинций, чтобы обсудить и утвердить программу и устав партии и выбрать новый Исполнительный комитет. 

Для работы по реорганизации партии в Гуанчжоу выделить лучших, самых активных членов Гоминьдана, которые должны создать отделения партии во всех районах. От этих отделений и должны быть посланы делегаты на конгресс. 

5. Когда конгресс соберется, добиться, чтобы каждый делегат понял, что предстоит ему делать дальше и как по-новому строить низовые организации. 

Советы Бородина были приняты. Сунь Ят-сен опубликовал манифест о реорганизации Гоминьдана. 

Инициативная группа под руководством Сунь Ят-сена провела предварительную работу для подготовки общепартийного решения. 25 октября около 50 видных членов Гоминьдана собрались для обсуждения следующих вопросов: 

1. Реорганизация Гоминьдана. 

2. План и схема проведения реорганизации. 

3. Программа и устав Гоминьдана. 

4. Созыв конгресса Гоминьдана с участием делегатов четырех или пяти провинций. 

5. Выборы комитета по реорганизации. 

Собрание открыл губернатор Гуанчжоу Ляо Чжун-кай. По первому вопросу, а также о проекте устава докладывал М. М. Бородин. Основной темой его речи была борьба, которая идет во всем мире между двумя группами стран: угнетателями и угнетенными. Он подчеркнул, что объединение сил становится вопросом жизни или смерти. Страны угнетенные должны сплотиться для борьбы с угнетателями. 

В России партия большевиков объединила народные [35] массы для решительной борьбы. Чтобы выполнить аналогичную задачу в Китае, Гоминьдан должен реорганизоваться, принять революционную программу, понятную народу, и всеми доступными способами ознакомить широкие массы с этой программой. Только сильная, хорошо организованная партия может добиться этого. 

После М. М. Бородина выступил Сунь Ят-сен, а затем начались прения. Серьезных возражений высказано не было. За реорганизацию Гоминьдана по плану Сунь Ят-сена выступили Ляо Чжун-кай и др. Представители оппозиции выступали не против принципов реорганизации, а главным образом против отдельных личностей, входивших в комитет, да и то скорее всего потому, что сами они не были введены в его состав. 

Подготовка к конгрессу Гоминьдана велась два с половиной месяца. 28 октября Сунь Ят-сен собрал конференцию, на которой был сформирован Временный ЦИК для подготовки Первого всекитайского конгресса Гоминьдана. В этот комитет был включен представитель Коммунистической партии. 

Временный ЦИК приступил к регистрации членов Гоминьдана и к организации с помощью КПК низовых партийных организаций, которых до этого не существовало. В Шанхае и других крупных городах были созданы бюро ЦИК Гоминьдана. 

На одном из совещаний актива Гоминьдана с участием коммунистов в конце ноября Сунь Ят-сен произнес речь, послужившую программой реорганизации партии. Осуждая прежнюю тактику Гоминьдана, обрекавшую партию на отрыв от народных масс, он говорил: «До сих пор наша партия опиралась только на китайских эмигрантов за границей, так как большинство членов партии находилось в других странах и наши силы в Китае были очень слабы. Поэтому прежде мы вели борьбу в самом Китае, опираясь только на вооруженные силы. Если побеждали вооруженные силы, побеждала и наша партия, если вооруженные силы (т. е. милитаристы, поддерживавшие Сунь Ят-сена. — А. Ч.) терпели поражение, поражение терпела и наша партия. Поэтому единственная цель реорганизации заключается в том, чтобы впредь опереться на собственные силы нашей партии. Собственные силы партии — это чувства и силы народа. Отныне наша партия должна превращать [36] силы народа в силы партии, использовать силы народа для борьбы». 

Основные принципы реорганизации Гоминьдана были отражены в названном уже манифесте и в проекте программы. 

В декабре на местах прошли гоминьдановские конференции и были проведены выборы делегатов на Первый конгресс. 

30 октября впервые собрался комитет по реорганизации Гоминьдана. В комитет, состав которого был утвержден Сунь Ят-сеном, вошли Линь Сэнь, Ляо Чжун-кай, Сунь Фо, Тань Пин-шань и др. В числе кандидатов в члены комитета были Ли Да-чжао, Ван Цзин-вэй, Се Ин-па и др. Была избрана комиссия из 12 человек для перерегистрации членов партии во всех районах. 

С 1 по 8 ноября в Гуанчжоу зарегистрировались 2649 членов Гоминьдана. Временный ЦИК, разделив Гуанчжоу на районы, утвердил состав комитетов районных организаций. 

9 декабря состоялось общее собрание комитетов, на котором обсуждалось положение о районных организациях и вопрос о создании местных отделений Гоминьдана. Всего в Гуанчжоу было создано 12 районов и 60 отделений Гоминьдана. 

Подготовка к конгрессу проводилась неплохо. Но внезапно над Гуанчжоу разразилась «военная гроза»... 

12 ноября перед самым заседанием Временного ЦИК было получено тревожное известие о взятии войсками генерала Чэнь Цзюн-мина г. Шилуна и отступлении правительственных войск к Гуанчжоу. На этом заседании присутствовали все члены ЦИК за исключением Ляо Чжун-кая и У Те-чэна. На вопрос, следует ли, по его мнению, открывать заседание, несмотря на катастрофическое положение на фронте, М. М. Бородин ответил: «Да, следует», подчеркнув необходимость четких, оперативных действий. Затем было принято решение собрать 13 ноября утром районные комитеты для обсуждения положения на фронте и мобилизовать всех гоминьдановцев для защиты города. Сразу же были вызваны машины и все члены ЦИК разъехались по районам. 

После этого состоялась беседа М. М. Бородина с Сунь Ят-сеном. Бородин ознакомил Сунь Ят-сена со [37] своим планом оперативных действий. Сунь Ят-сен вполне их одобрил и обещал всяческую поддержку. 

М. М. Бородин высказал мнение, что главная причина поражения на фронте — слабая работа Гоминьдана среди крестьян, которые относятся к событиям пассивно, а порой даже помогают противнику. Сунь Ят-сен с этим согласился, отметив, что он сам во время посещения фронтов убедился в правильности такой оценки положения дел. Сунь Ят-сен выразил надежду, что если бы удалось продержаться месяцев шесть, то при той энергии, с которой взялись теперь за реорганизацию Гоминьдана, можно было бы упрочить положение правительства и превратить Гуандун в плацдарм национально-революционного движения Китая. 

На 20 явваря 1924 г. Сунь Ят-сен назначил открытие Первого конгресса Гоминьдана. 

Для участия в конгрессе должны были прибыть по шести делегатов от каждой провинции: трое избранных и трое назначенных Сунь Ят-сеном. До этого партия имела только высшие органы, низовых организаций не существовало. За все время работы Гоминьдана конгресс партии не созывался ни разу. Все декларации, на протяжении многих лет издававшиеся от имени Гоминьдана, исходили лично от Сунь Ят-сена. Не работая в низовых организациях, члены Гоминьдана, находившиеся на местах или в политической эмиграции, имели смутное представление о задачах национально-революционного движения в Китае и о методах борьбы. Каждый по-своему произвольно толковал революционное учение доктора Сунь Ят-сена. Не удивительно, что подготовка к конгрессу была делом весьма сложным. Утром 13 ноября, несмотря на наступление Чэнь Цзюн-мина, временный ЦИК собрал комитеты всех 12 районов. На совещании присутствовали почти все члены ЦИК. Председательствовал Ляо Чжун-кай. Он кратко обрисовал создавшееся положение и обратился к М. М. Бородину с просьбой сказать несколько слов. Если до сих пор о положении Гоминьдана и правительства Бородин говорил осторожно, то теперь, учитывая катастрофическую ситуацию на фронте, он, с полного согласия Сунь Ят-сена, решил высказаться открыто и внес важные предложения. 

«Если бы районные организации Гоминьдана были [38] созданы год тому назад, — говорил Бородин, — то можно было бы не допустить создавшегося сейчас крайне опасного положения. В течение одной ночи могли бы быть мобилизованы не только комитеты, десятки тысяч человек сегодня утром отправились бы на фронт и реакция была бы легко отброшена. Но я пришел на это заседание не для того, чтобы критиковать прошлое, а для того, чтобы поделиться с вами боевым опытом, который дал русскому народу возможность победить (врага при сходных обстоятельствах.

Гоминьдан, несмотря на свою объективную революционность, все еще «висит в воздухе», не опирается на какой-либо класс или классы. Население Гуандуна, состоящее главным образом из крестьян, относится к происходящей на фронте борьбе пассивно. В последнее время то в одном, то в другом месте происходят крестьянские восстания. Это помогает врагу... Когда я шел на это собрание, я видел, как по железнодорожным путям неслась с фронта лава голодных, оборванных, уставших солдат. На вопрос моего переводчика, почему они оставили фронт, солдаты ответили, что крестьяне встречают их крайне недружелюбно и совершенно отказывают в продуктах. Что же было сделано для того, чтобы крестьяне встречали наши войска дружелюбно? Думаете ли вы, что вашей веры в великое будущее Китая достаточно, чтобы заставить гуандунских крестьян идти вам навстречу? Половина крестьян обрабатывает крошечное поле в неслыханно тяжелых условиях. Им приходится платить высокую арендную плату помещикам и высокие налоги правительству для ведения какой-то совершенно для них непонятной и, по их мнению, ненужной войны. Вы до сих пор ничего не сделали для того, чтобы прийти на помощь крестьянам, и тем самым лишились одного из важнейших оплотов вашей партии. Правительство должно немедленно издать декрет о наделении землей гуандунских крестьян. Мы не будем сейчас останавливаться на деталях этого декрета, но в нем должно быть ясно указано, что земля помещиков будет конфискована в пользу крестьян, фактически ее обрабатывающих; что государственные налоги на эту землю будут иметь в виду развитие крестьянского хозяйства, а не его уничтожение. Вам предстоит собрать возможно большее число членов партии и на велосипедах, мотоциклах, сампанах, [39] автомобилях двинуться к крестьянам с этим декретом.

Второй ваш оплот — 350 тыс. организованных рабочих и работниц Гуанчжоу. Рабочие идут на фабрики, совершенно не интересуясь происходящим, хотя видят солдат, бегущих с фронта. Удивительно ли это? За все время существования вашего правительства вы не выпустили ни одной листовки к рабочим! Вы не провели ни одного собрания рабочих! Вы удовлетворились тем, что профсоюзы выражали вам какие-то симпатии. Скорее всего за то, что вы все же в отличие от реакционеров не особенно мешаете рабочим в их классовой борьбе. Таким образом, то, что могло быть главным оплотом вашей власти, которую вы удерживаете в интересах национально-революционной борьбы, ускользает у вас из-под ног. Если бы цели и стремления Гоминьдана были противоположны интересам китайских рабочих, то индифферентность, выказанная ими сегодня, была бы вполне понятна, но в том-то и трагедия нынешней ситуации, что ваша партия, победа которой неминуемо должна в конечном счете привести к победе народа, оказывается совершенно не связанной с рабочим классом.

Для того чтобы осуществить эту связь, необходимо немедленно выработать декрет о социальном законодательстве для рабочих. Мы не будем говорить о деталях этого декрета, разработку деталей лучше предоставить представителям самих рабочих, но во главу угла нужно поставить введение 8-часового рабочего дня, установление минимума заработной платы и все прочие требования рабочих, составляющие программу-минимум любой социалистической партии. Предлагаю настоящему собранию районных комитетов в контакте с муниципальными учреждениями произвести учет всех фабрик и заводов с тем, чтобы разъяснить рабочим смысл декрета, провести выборы представителей профсоюзов и совместно с ними разработать детали декрета.

Положение мелкой промышленной буржуазии Гуандуна и в особенности Гуанчжоу таково, что она безусловно заинтересована в благосостоянии как крестьян, так и рабочих. Лучшая заработная плата, более короткий рабочий день означают увеличение спроса на товары. Большие покупательные возможности крестьян означают также расширение торговли для мелкой буржуазии. В настоящее время мелкая буржуазия вас [40] активно не поддерживает главным образом потому, что никакой пользы от вашей власти она не получает. Сегодня она закрывает свои лавки, боясь потерять все, что имеет. Это только усиливает панику. Необходимо немедленно обратиться к мелкой буржуазии с манифестом, ясно указывающим; на выгоды, которые она извлечет из предложенных декретов. Это создаст такие условия, при которых не всякий реакционер осмелится напасть на Гуандун, зная, что он встретит сильнейший отпор трех китов Гоминьдана: крестьян, рабочих и мелкой буржуазии.

Что касается крупных капиталистов-миллионеров и помещиков, то о них говорить сейчас не приходится. Они сбежали на концессию Шамянь или в Гонконг».

В конце выступления М. М. Бородин рекомендовал для ликвидации военной опасности, угрожающей Гуанчжоу, немедленно создать гоминьдановские отряды добровольцев. Для руководства ими следовало пригласить гоминьдановских офицеров, не занятых непосредственно на фронтах. 

Ляо Чжун-кай фразу за фразой переводил с английского языка на китайский эту речь М. М. Бородина. Она была встречена с энтузиазмом, особенно в рядах левых, т. е. коммунистов и членов Социалистического союза молодежи. 

Но и многие другие руководители Гоминьдана, в том числе даже правые, также поддержали предложения М. М. Бородина. Буржуазия согласна была на все, только бы заставить народные массы спасти положение. 

О событиях последующих дней, т. е. 15–19 ноября, нам позднее подробно рассказал М. М. Бородин. 

Объединенное собрание районных комитетов состоялось утром 14 ноября. Ляо Чжун-кай, который от имени правительства должен был объявить декреты, неожиданно не явился. Либо он был занят неотложными делами в связи с распадавшимся фронтом, либо правительство еще не решалось принять уже, казалось бы, согласованные декреты. Бородин сделал несколько безуспешных попыток связаться с Ляо-Чжун-каем и Сунь Ят-сеном. Как сообщили Бородину, Сунь Ят-сен отправился на фронт. Скорее всего он в это время был на крейсере, который стоял в районе Дуншаня, где могли появиться части генерала Чэнь Цзюн-мина. [41] 

И все же заседание районных комитетов продолжалось. В президиуме было несколько членов Исполкома, в том числе и Сунь Фо, который на вопрос Бородина, примет ли правительство декреты, ответил, что он нисколько в этом не сомневается. 

Следующее заседание районных комитетов открылось утром 15 ноября. Со времени его открытия прошел час, а Ляо Чжун-кай с декретами все не появлялся. В 11 часов Бородин отправил курьера в ставку к Сунь Ят-сену с письмом такого содержания: «Собрание членов районных комитетов оповестило все районные комитеты 14-го вечером о согласии правительства издать три декрета и второй день ждет окончательного решения правительства. И хотя Ляо Чжун-кай заявил 13 ноября от имени правительства об издании декретов, он вот уже второй день не показывается на собрании. Ввиду крайней важности серьезного отношения к той работе, которую Гоминьдан сейчас развертывает в Гуанчжоу, прошу безотлагательно прислать вашего представителя для продолжения начатого районными комитетами заседания». 

Через полчаса появился Ляо Чжун-кай. В руках у него были приведенное выше письмо Бородина и записка Сунь Ят-сена. Стало ясно, что Сунь Ят-сен накануне вечером долго колебался, прежде чем вынести проекты на широкое обсуждение. К чести Ляо Чжун-кая надо сказать, что на одном из состоявшихся накануне районных собраний он выступил с весьма убедительным разъяснением декретов. 

Собрание районных комитетов началось докладами с мест. Выяснилось, что в общей сложности добровольцами идти на фронт вызвались 540 человек и что проекты были встречены повсюду с большим энтузиазмом. Доклады 11-го и 12-го районов нарушили общую гармонию. Руководители 11-го района возразили против декретов на том основании, что они якобы означают «советизацию Гуандуна». Но тут же выяснилось, что из 49 членов этой районной организации 29 записались в добровольцы, поэтому позиция комитета осталась несколько непонятной. Эту же мысль об опасности «советизации» высказал представитель гоминьдановцев-эмигрантов, приехавший из Сингапура. В 12-м, рабочем по составу, районе декрет о рабочем законодательстве [42] получил полную поддержку. Сразу же 300 человек записались в добровольцы. Однако районный комитет выступил против декрета о земле. Из вопросов, заданных докладчику, выяснилось, что слушатели просто не поняли содержания декрета. Им показалось, будто правительство собирается разрушить общины и отнять землю у крестьян. 

С разъяснением правительственных мероприятий, с резкой отповедью распространителям злостных слухов о «советизации» выступил на заседании 15 ноября Ляо Чжун-кай. Он доказывал, что до сих пор Гоминьдан только выдвигал красивые принципы, но в жизнь ни один из них не претворил, что три декрета будут основой для дальнейшего развития деятельности Гоминьдана. 

М. М. Бородин разъяснил собранию разницу между декретами правительства Сунь Ят-сена и так называемой советизацией. Бородин заявил: «О «советизации» говорить не приходится, перед Гоминьданом стоит историческая задача объединить Китай и освободить его от положения полуколонии. И в этом отношении три декрета сделают свое дело». 

Собрание единодушно приняло решение разместить всех добровольцев на главной квартире и немедленно приступить к военному обучению, чтобы в дальнейшем создать национальную дивизию. 

Было предложено членам партии, не записавшимся в добровольцы и не годным к строевой службе, взять шефство над какой-либо частью на фронте и организовать снабжение ее всем необходимым. 

В 7 часов утра 16 ноября секретарь Сунь Ят-сена передал Бородину приглашение немедленно явиться в ставку. Об этом свидании Михаил Маркович нам рассказывал так: 

«Сунь Ят-сен встретил меня с какой-то стопкой исписанных листков в руках. Обыкновенно, прежде чем начать серьезный разговор, Сунь Ят-сен несколько секунд молчал, а сейчас, глядя на меня своими большими добрыми глазами, он сразу начал говорить: «Вот пишу письмо к моим друзьям в японском кабинете министров». Странно, подумал я, враг у ворот в Гуанчжоу, а он пишет такое письмо. «Я пишу, — продолжал Сунь Ят-сен, — о том, что в русском вопросе они делают много глупостей. Я указываю им на крайнюю невыгоду для [43] них такой политики. Им не следует подражать Англии, США и другим. Япония должна проводить совершенно независимую политику в русском вопросе, необходимо признать Советскую Россию». Я, по правде говоря, не сразу понял в чем дело. Для чего ему понадобилось так поспешно меня вызывать. Мы виделись с ним поздно вечером накануне, и вдруг сегодня в 7 часов утра он посылает за мной. Поспешность Сунь Ят-сена мне стала понятна, когда он заговорил о декретах. Так вот что его беспокоило! 

Оказывается «правые» из ЦИК Гоминьдана посетили его накануне и пытались склонить к отказу от декретов. Главный их аргумент: декреты создадут крайне тяжелые условия для «работы гоминьдановцев-эмигрантов. Больше того, под тем предлогом, что «партия сделалась большевистской», их могут выслать. 

На мой вопрос о судьбе декретов Сунь Ят-сен ответил: 

— Я по-прежнему согласен провести в жизнь декреты о социальном законодательстве для рабочих и об облегчении положения мелкой буржуазии. Что же касается декрета о земле, я предлагаю сначала связаться с крестьянством и выяснить его нужды, а главное создать группу пропагандистов для разъяснения этого декрета крестьянам...». 

16 ноября Ляо Чжун-кай открыл собрание районных комитетов чтением всех трех проектов. Ответив на вопросы, он выдвинул следующее предложение: избрать комитет для дальнейшей разработки декрета о земле, для проверки материалов о положении крестьянства, выяснения его нужд, чтобы после этой предварительной работы представить окончательный текст на утверждение правительства. 

Правые увидели в этом явную уступку со стороны правительства и решили не упускать момент. Они срочно внесли предложение передать теперь уже все три декрета в специальный комитет для дальнейшей разработки и учредить в этом комитете три соответствующие комиссии. Таким образом истинные цели правых стали совершенно ясны. Они надеялись при помощи процедурной увертки похоронить декреты. К сожалению, Ляо Чжун-кай не понял этого маневра и согласился с их предложением. [44] 

М. М. Бородин отдавал себе отчет в том, что если Сунь Ят-сен, занятый военными делами, не примет личного участия в подготовке конгресса Гоминьдана, то правая оппозиция будет активно препятствовать всей работе. Некоторые старые члены партии понимали, что в ходе реорганизации они могут лишиться теплых мест председателей и секретарей. Им пришлось бы тогда заниматься делом и подчиняться внутрипартийной дисциплине. 

У Сунь Ят-сена в то время были и такие «приверженцы», которые называли себя гоминьдановцами только для того, чтобы облегчить проведение своих коммерческих операций. Но это не мешало им устраивать заговоры против Сунь Ят-сена. Вождя Гоминьдана это нисколько не тревожило: мало ли подлецов на свете. Все попытки Бородина привлечь внимание Сунь Ят-сена к положению внутри партии вначале терпели неудачу. 

И вот началась энергичная работа по перестройке Гоминьдана. Во всех районах Гуанчжоу и Шанхая были созданы местные организации, включавшие сотни и тысячи членов партии. Временный ЦИК издавал директивы, все активисты напряженно работали. Первые результаты реорганизации быстро начали сказываться: партия помогала фронту, готовилось новое демократическое законодательство и т. д. Но самый главный результат реорганизации — постепенное сплочение трудящихся вокруг Гоминьдана. Временный ЦИК совершенно не докладывал Сунь Ят-сену о ходе этой работы, так как Сунь Ят-сен был занят исключительно боевыми действиями своих войск. Поражения на фронте вынудили Сунь Ят-сена согласиться на объединение армии под единым командованием генерала Ян Си-миня. Сунь Ят-сен фактически перестал быть главнокомандующим и ему не было надобности постоянно разъезжать по всем фронтам. Надо сказать, что никакой военной подготовки вождь Гоминьдана не имел, и стратегические замыслы его, как правило, были неудачны. Он сам признавал, что это чуть не привело к «гуандунскому Ватерлоо». 

Утром 18 ноября состоялось собрание гуанчжоуских комитетов Коммунистической партии Китая и Союза социалистической молодежи. Собрание обсудило итоги реорганизации Гоминьдана в Гуанчжоу и приняло решение о более интенсивной работе коммунистов в Гоминьдане, [45] а также о борьбе с правой оппозицией, деятельность которой безусловно была направлена не только против реорганизации Гоминьдана, но и против коммунистов. Члены КПК понимали, что их влияние в Гоминьдане зависит не от деклараций, а от активной работы в гоминьдановских организациях. Из 40–50 руководителей районных комитетов Гоминьдана девять были коммунистами и членами Социалистического союза молодежи. В первом районе было 30 коммунистов, в десятом — 7, во втором — 3, в третьем, четвертом, пятом, шестом и одиннадцатом — по одному, а в остальных районах не было ни одного коммуниста. Собрание приняло решение перевести хотя бы по одному коммунисту в те районы, где их не было, а в тех районах, где работали минимум три члена Коммунистической партии, создать ячейку. Секретари ячеек вместе с представителями остальных районов составили городское бюро, которое должно было собираться по крайней мере раз в неделю для определения плана работы коммунистов в районных организациях Гоминьдана. 

На предыдущем собрании районных комитетов гуанчжоуской организации Гоминьдана было принято решение о шефстве. Каждая районная организация Гоминьдана шефствовала над одной из воинских частей на фронте. В связи с этим коммунисты Гуанчжоу приняли решение поручить двум наиболее сильным районным коммунистическим организациям взять шефство над частью юньнаньских и частью хунаньских войск. Было решено немедленно собрать несколько тысяч долларов, продовольствие, одежду и т. д. и в порядке, установленном ЦИК Гоминьдана, отправить все это со знаменами соответствующих районов на фронт, после чего поддерживать регулярную связь с подшефными частями. 

Затем собрание обсудило вопрос о борьбе с правой оппозицией в Гоминьдане и пришло к единодушному заключению, что усиление работы в массах является единственным путем к решению этого вопроса. 

18 ноября во второй половине дня состоялась еще одна встреча М. М. Бородина с Сунь Ят-сеном. Михаил Маркович рассказывал: «В то время с часу на час ожидалось падение Гуанчжоу. Чэнь Цзюн-мин наступал вдоль железной дороги Гуанчжоу — Шаогуань, грозя ворваться в город с севера. Другой отряд в нескольких [46] верстах к востоку от города занимал станции по железной дороге Гуанчжоу — Шилун. От исхода боев на этих направлениях зависела судьба Гуанчжоу, а значит, и правительства Сунь Ят-сена. Я явился в главную квартиру как раз в то время, когда речь могла идти только о том, куда бежать. Сунь Ят-сен готовился уехать в Японию. Ни в Гонконге, ни в Шанхае, по его мнению, англичане ему жить не дали бы. На эти соображения я ответил приглашением поехать из Японии во Владивосток, а оттуда в Москву. Он с радостью принял это приглашение, сказав, что хотел бы также побывать в Берлине. 

Во время нашего разговора явился Евгений Чэнь с жалобой на американцев, которые вместо закупленных у них бомб прислали мешки с болтами. Сунь Ят-сен отдал распоряжение бросать эти болты с аэропланов для устрашения врага. 

«Пока вы еще сидите в этой комнате, — сказал я Сунь Ят-сену, — пока враг еще не ворвался в Гуанчжоу, а значит, пока еще есть надежда, нужно продолжать партийную работу в массах и не давать возможности кому бы то ни было воспользоваться суматохой для саботирования наших планов». Сунь Ят-сен слушал меня, но мысли его, как мне казалось, были где-то на фронте. Он считал, что на оппозицию в Гоминьдане не стоит обращать внимания, так как она никакого влияния не имеет». 

Предложения коммунистов относительно трех декретов не прошли. Но самое их обсуждение сыграло большую роль в укреплении обороноспособности Гуанчжоу. Рабочие, крестьяне, солдаты и мелкая буржуазия столь нуждались в облегчении своей участи, что одно упоминание о декретах вызывало всеобщее одобрение. 

Трудящиеся воспрянули духом и в ожидании принятия декретов стали записываться в отряды обороны Гуанчжоу и помогать армии. Солдаты, в свою очередь почувствовав поддержку народа, приободрились. Генералы, не желая расставаться с богатыми налогами, которые им удавалось собирать в Гуанчжоу, стремились использовать боевое настроение солдат. Был издан приказ о переходе в контрнаступление. К вечеру 18 ноября Гуанчжоуская армия нанесла противнику решительный удар и отбросила его от города. [47] 

Сунь Ят-сен немедленно сообщил ЦИК, что враг разбит. Он выразил надежду, что в скором времени вся провинция будет очищена от неприятельских войск и тогда войска Гуанчжоуского правительства смогут начать поход на север. 

19 ноября Сунь Ят-сен снова вызвал М. М. Бородина к себе в ставку. Он потребовал отметить в теоретической части проекта программы тот факт, что принципы Гоминьдана были выработаны им, Сунь Ят-сеном, еще давно. Сунь Ят-сен подробно рассказал Бородину, как он работал над своей теорией и как он всегда боролся за нее. 

Согласившись с этим, Бородин сказал, что, по его мнению, без практического руководства Сунь Ят-сена ошибки неизбежны; что уже сделаны кое-какие ошибки, которых могло и не быть, если бы Сунь Ят-сен постоянно принимал участие в работе ЦИК. Было согласовано, что впредь собрания ЦИК будут происходить в присутствии Сунь Ят-сена и под его председательством. 

19 ноября вечером состоялось заседание ЦИК в главной квартире Сунь Ят-сена. Настроение у всех присутствовавших было приподнятое: новости с фронта обнадеживали. Только руководители правых были не особенно веселы. Отныне им приходилось выступать как руководителям оппозиции в присутствии самого Сунь Ят-сена. 

Первым рассматривался вопрос о программе. На столе лежали оттиски номера газеты, в котором должен был появиться ее проект. М. М. Бородин в соответствии с указанием Сунь Ят-сена посоветовал четко сформулировать в проекте преемственность между принципами старой и новой программы Гоминьдана. Необходимо в преамбуле разъяснить, что настоящий проект является детальной разработкой трех народных принципов Сунь Ят-сена. Предложение было принято единогласно. Ляо Чжун-кай взялся за кисточку и написал формулировку решения. Она была зачитана Сунь Ят-сеном и одобрена всеми присутствующими. 

Второй вопрос — организация гоминьдановский добровольческой дивизии и основание военной школы. После обсуждения было решено на первое время ограничиться вечерними занятиями по политграмоте и военному делу. [48] 

Затем было принято решение созвать комитеты районов в главной квартире Сунь Ят-сена, чтобы под его председательством заслушать отчеты с мест и дать новые инструкции. 

В это время явилось несколько генералов с фронта, и Сунь Ят-сен ушел с ними в соседнюю комнату. Заседание продолжалось. Четвертый вопрос повестки дня — работа в Шанхае. Незадолго до этого ЦИК постановил отправить в Шанхай Ляо Чжун-кая, с которым должен был поехать М. М. Бородин для организации гоминьдановской работы, подготовки к созыву конгресса Гоминьдана и выполнения решения об издании в Шанхае ежедневной гоминьдановский газеты. Но ввиду последних военных событий поездка в Шанхай оказалась невозможной. Кроме того, отъезд Ляо Чжун-кая и Бородина легко мог быть истолкован как бегство и доказательство безнадежного положения правительства Сунь Ят-сена. В тяжелые дни нужно было сосредоточить все силы в Гуанчжоу. Теперь же, после победы, в Шанхай можно было ехать. 

Пятый вопрос — о декретах. ЦИК постановил поручить Ляо Чжун-каю разработать проект декрета о земле, Сюй Чун-цану — о среднем сословии и Се Ин-ба — о рабочем законодательстве. Для представления двух последних проектов дан был недельный срок, а Ляо Чжун-каю было предложено провести всю необходимую дальнейшую работу по подготовке декрета о земле (организация крестьянского движения, сбор материалов о нуждах крестьян, подготовка пропагандистских работников для деревни и т. д.). 

Вскоре Ляо Чжун-кай и М. М. Бородин уехали в Шанхай. По возвращении из Шанхая М. М. Бородин нам подробно рассказал о сложившемся там положении. По сохранившимся у меня отрывочным записям этого рассказа можно судить, что в этом крупнейшем центре китайского рабочего движения политическая обстановка была напряженной. 

Общее собрание шанхайской организации Гоминьдана состоялось 23 декабря 1923 г. Поскольку в городе тогда не было низовых организаций и не велось никакого учета, перед собранием была объявлена перерегистрация членов Гоминьдана. Проходила она очень медленно. Поэтому было решено, не дожидаясь ее окончания, [49] послать пригласительные билеты только тем, кого лично знали активисты партии. 

К этому времени многие коммунисты и члены Социалистического союза молодежи вступили в Гоминьдан. В числе делегатов был и товарищ Цюй Цю-бо. 

С учетом опыта Гуанчжоу была намечена следующая повестка дня: 

1. Церемония открытия собрания — почести знамени Гоминьдана и портрету Сунь Ят-сена. 

2. Вступительная речь председательствующего (Ван Цзин-вэй). 

3. Доклад Ху Хань-миня о реорганизации Гоминьдана. 

4. Информация Ляо Чжун-кая о работе по реорганизации Гоминьдана в Гуанчжоу. 

5. Выборы делегатов на Первый конгресс Гоминьдана. 

6. Распределение членов партии по семи районным организациям Шанхая. 

Товарищ Цюй Цю-бо рассказывал о своих впечатлениях от этого собрания. «Обстановка перед собранием, — говорил он, — была весьма сложной, состав присутствовавших очень пестрым. И все же чувствовался прилив энтузиазма. Подумать только! За всю, фактически двадцатилетнюю, историю Гоминьдана никогда не было ни одного общего собрания. Все пришли в приподнятом, праздничном настроении. Было много матросов, ремесленников, рабочих, железнодорожников, студентов, особенно из нашего Шанхайского университета. Немного учителей. Мало торговцев. Всюду распорядители с гоминьдановскими значками... Среди них большинство — коммунисты, представители студенческого движения...» 

Выхоленного, моложавого для своих сорока лет «красавчика» Ван Цзин-вэя и сухого, с обликом педанта — учителя математики Ху Хань-миня аудитория встретила хорошо. Их приспешники распускали слухи о том, что именно они — ближайшие сподвижники, ученики и последователи доктора Сунь Ят-сена. О их «потрясающей революционности» ходили легенды. 

Ван Цзин-вэй, которого мне приходилось видеть и в 1924, и в 1927, и в 1938 гг., всегда беззастенчиво рисовался своей внешностью и походил на избалованного актера на амплуа первого любовника. [50] 

...Вспоминается тяжелый день похорон Ляо Чжун-кая в 1925 г. У гроба зверски убитого реакционерами Ляо Чжун-кая Ван Цзин-вэй лицемерно изображал скорбь, грозил убийцам, неестественно топая ногами и потрясая кулаками. Это были актерские приемы, а вообще-то Ван Цзин-вэй не отличался чрезмерной щепетильностью, он фактически был в полной зависимости от своей богатой жены. Он угодничал перед ней и даже «выбрал» ее от Шанхая делегатом на конгресс Гоминьдана, хотя для этого у нее не было никаких данных. 

Ху Хань-минь принадлежал к другому разряду актеров. Велеречивый резонер, он любил пространно рассуждать и поучать. В его вкрадчивых движениях, тонких поджатых губах было что-то от иезуита. На собрании Ху Хань-минь вместе со всеми радушно приветствовал Ляо Чжун-кая, но это не помешало ему через полтора года организовать убийство этого славного революционера, занять пост губернатора Гуандуна и выступить против провозглашенной Сунь Ят-сеном политики сотрудничества с Коммунистической партией. А ведь именно эту политику совсем недавно отстаивал Ху Хань-минь на памятном собрании в Шанхае. 

Тогда еще никто не знал, что Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь — это политические авантюристы-двурушники, их считали левыми. Им было известно, что Сунь Ят-сен искренне восхищается социалистической революцией в России. И оба они ради личной политической карьеры до поры до времени прикидывались единомышленниками и помощниками Сунь Ят-сена. 

Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь в основном поддержали установки Сунь Ят-сена о реорганизации партии. 

Так, Ван Цзин-вэй заявил: «Сунь Ят-сен говорил, что, свергнув маньчжурскую династию, мы освободились от деспотизма, но мы не освободили еще китайскую нацию от владычества иностранных государств. Китайский народ еще не вполне самостоятелен. Что же касается демократизма и социализма, то в этом отношении для народа нам почти ничего еще не удалось сделать. Это не означает, что наши принципы не годны для Китая, это только означает, что мы еще очень слабы в организационном отношении...» 

А вот образец лицемерия Ху Хань-миня: «Сейчас Сунь Ят-сен один борется за принципы нашей партии, [51] а члены Гоминьдана не могут поддержать его, так как у них нет организации. Каждый человек, вступая в Гоминьдан, готов работать для него, но партия плохо организована, и новые ее члены не знают с чего начать, что делать. Может, им хотелось бы поддержать партию, но у них нет возможности это сделать. Кроме того, у нашей партии раньше вообще не было политической линии, а потому не могло быть общих действий. Гоминьдан до сего времени не способен был бороться за свои принципы...» 

Как рассказывал товарищ Цюй Цю-бо, эти слова Ху Хань-миня были прерваны дружными аплодисментами. 

Невысокий, с большим характерным носом, с веселыми глазами, подвижной Ляо Чжун-кай был восторженно встречен участниками собрания. Сунь Ят-сен направил Ляо Чжун-кая в Шанхай, чтобы он как губернатор Гуандуна поделился опытом реорганизации Гоминьдана в этой провинции. В своей речи Ляо Чжун-кай доказывал необходимость создания районных партийных организаций, образующих фундамент партии. 

«Раньше, — говорил Ляо Чжун-кай, — организационную работу вел у нас только ЦИК. Остальные члены партии практически не работали. Созданием низовых организаций мы обеспечим условия для участия каждого члена партии в ее политической деятельности». 

Было принято решение создать семь районных организаций в Шанхае и провести выборы в их комитеты. 

Не обошлось и без анархических выходок: на собрание ввалилась толпа хулиганов, организованная неким Сунь Хун-и, который объявил себя не только приверженцем Сунь Ят-сена, но даже «маленьким Сунем». Толпа хулиганов потребовала избрать своего «лидера» на конгресс, но была с позором изгнана из зала. 

Следует отметить, что решением ЦИК Гоминьдана об избрании в каждом отделении секретаря и организатора, получающих по 50 долларов в месяц, сумели воспользоваться некоторые политиканы-проходимцы. Примазавшиеся решили, что если им удастся организовать фиктивное отделение, то они будут получать деньги и смогут пробраться на конгресс, так как каждое отделение и каждые 50 членов партии имели право послать одного делегата. Отделения стали возникать с подозрительной [52] быстротой. Число «фальшивых гоминьдановцев» все возрастало. Карьеристы приводили своих родственников, земляков, сослуживцев, даже наемников, заявляя, что все они являются членами Гоминьдана. 

Вскоре ЦИК вынужден был отменить свое решение. Была оставлена одна платная должность районного секретаря. Это заметно оздоровило обстановку перед конгрессом. 

Коммунистическая партия Китая приложила много усилий, чтобы упорядочить дело реорганизации Гоминьдана. 

Например, в Гуанчжоу коммунисты организовали так называемые «особые подрайоны» — опорные пункты революции, которые подчинялись непосредственно ЦИК Гоминьдана. Одна из таких организаций объединяла матросов порта, вторая — рабочих Гуанчжоу-Ханькоуской железной дороги, третья — рабочих арсенала. 

Одновременно коммунисты активно работали в районных комитетах и низовых отделениях Гоминьдана и таким образом усиливали свое влияние. Коммунисты организовывали рабочих в клубах или обществах, вели пропагандистскую работу, приучали членов клубов к общественной деятельности, активно участвовали в работе всех профсоюзов города. Такая же работа велась среди студентов через организованный коммунистами Союз социалистической молодежи. 

В то время численность КПК была невелика: всего 500–600 человек. Многие члены партии были слабо подготовлены к активным самостоятельным политическим действиям. ЦК КПК должен был провести огромную организационную и воспитательную работу, чтобы поднять идеологический уровень коммунистов. 

Коммунистическая партия развернула в Гуанчжоу и Шанхае широкую работу среди населения. О масштабах и характере деятельности КПК можно судить по протоколу одного из объединенных заседаний компартии и Союза социалистической молодежи, которое было проведено в Шанхае в январе 1924 г. На заседании присутствовали Цюй Цю-бо и М. М. Бородин, а также Чэнь Ду-сю, в то время секретарь ЦК, впоследствии ренегат китайской революции. Речь на заседании шла о реорганизации Гоминьдана. 

Были заслушаны доклады ЦК КПК, Союза социалистической [53] молодежи и Объединенной комиссии ЦК компартии и ЦК Союза молодежи. 

Перед собравшимися выступил М. М. Бородин. Он подробно рассказал о своей работе в качестве политического советника Гоминьдана. 

«Задача сейчас, — говорил Бородин, — заключается в том, чтобы национально-революционное движение действительно опиралось на широкие массы народа. Именно в этом направлении ведется реорганизация Гоминьдана. Под этими лозунгами проходят повсюду собрания, выпускаются газеты и т. д. Эта работа осуществляется по разработанному ЦК КПК плану, который согласовывается с ЦК Союза социалистической молодежи и выносится на обсуждение ЦИК Гоминьдана. Отношения компартии с Гоминьданом строятся в соответствии с решениями Коминтерна о поддержке национально-революционного движения и решениями III съезда Коммунистической партии Китая...» 

Опыт коммунистов Гуанчжоу наглядно подтвердил, что развивать широкое национально-революционное движение можно было лишь при наличии в Гоминьдане на всех ступенях представителей компартии. Работая в Гоминьдане, коммунисты не ослабляли свою партию, а, наоборот, поднимали политическую активность своих низовых организаций. 

Поскольку правое крыло Гоминьдана подозрительно относилось к предложениям коммунистов и вообще к сотрудничеству с ними, М. М. Бородину совместно с представителями ЦК КПК иногда приходилось проводить в жизнь предложения компартии непосредственно через Сунь Ят-сена. 

К сожалению, М. М. Бородин в своей повседневной деятельности чаще всего имел дело с Чэнь Ду-сю — генеральным секретарем ЦК КПК и Тань Пин-шанем — уполномоченным ЦК КПК для работы в ЦИК Гоминьдана. Пока основные события революции развивались в Гуанчжоу, оппортунистические, капитулянтские предложения Чэнь Ду-сю неизменно встречали отпор. В дальнейшем, когда революционные события охватили добрую половину страны, тенденциозная информация и капитулянтские предложения подчас создавали неверное представление о политической обстановке и принятие нужного решения иногда затягивалось. [54] 

О первом периоде работы компартии в Гоминьдане М. М. Бородин говорил: «Мне кажется, что в Шанхае дела идут не так хорошо, как в Гуанчжоу. Контакт с Гоминьданом слабо поддерживается». 

Многое было сделано в тот период для создания прогрессивной печати Гоминьдана. «Миньго жибао» превратилась в большую ежедневную газету. Шанхайское бюро ЦИК Гоминьдана избрало редакционную коллегию этой газеты в следующем составе: Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь и Цюй Цю-бо (от ЦК КПК). 

В течение нескольких месяцев после III съезда КПК его решения о работе в Гоминьдане практически не проводились в жизнь. Во-первых, внутри партии на этот счет существовали некоторые разногласия, и, во-вторых, у гоминьдановцев на местах не было стремления к сближению с коммунистами. 

Положение изменилось только к концу ноября 1923 г. после Первого пленума ЦК КПК, который принял резолюцию о конкретном участии компартии в реорганизации Гоминьдана. 

В ответ на замечание М. М. Бородина о том, что шанхайская организация компартии не так хорошо, как гуанчжоуская, развернула работу, Чэнь Ду-сю говорил на собрании: «Что касается партийной работы в Шанхае, то действительно там результаты не такие, как в Гуанчжоу. И не потому, что шанхайская партийная организация сама по себе хуже, чем гуанчжоуская, а потому, что гуанчжоуская организация нашей партии сразу же высказалась за решения III съезда. В остальных организациях были некоторые сомнения в правильности этой политики. В Шанхае до сего времени у коммунистов не было никакого контакта с Гоминьданом». 

Такова в общих чертах расстановка сил, сложившаяся в Гуанчжоу и Шанхае к Первому конгрессу Гоминьдана. 

Первый конгресс Гоминьдана

9 декабря 1923 г. состоялось общее собрание районных организаций Гуанчжоу, обсудившее устав этих организаций и вопрос о создании местных отделений Гоминьдана. [55] К этому времени уже функционировали 62 таких отделения. Число членов Гоминьдана увеличилось до 7780 человек. 

По решению ЦИК каждое отделение должно было иметь секретаря и организатора. Здесь, как и в Шанхае, обнаружилось немало политиканов, которые торопились организовывать фиктивные отделения, чтобы фальсифицировать выборы. Были случаи, когда в партию принимали по списку. Один профсоюзный активист, например, привел около 600 своих товарищей, заявив, что весь профсоюз, в котором он работает, вступает в Гоминьдан. В погоне за количеством гоминьдановцев генерал Ян Си-минь отдал такое своеобразное распоряжение подчиненным ему частям: все не вступившие в Гоминьдан должны в трехдневный срок представить письменное объяснение, по какой причине они не сделали этого до сих пор и как скоро намерены сделать. 

Чэнь Ду-сю с первых шагов сотрудничества компартии с Гоминьданом полностью отдавал в руки последнего руководство национально-освободительной революцией в стране, он даже ничего не предпринял, чтобы ввести представителя ЦК КПК в Шанхайское бюро ЦИК Гоминьдана. 

ЦК КПК выступил с воззванием, в котором коммунистам предлагалось всячески содействовать реорганизации Гоминьдана, посылать представителей для организации новых отделений Гоминьдана, создавать объединенные комиссии в уже существующих отделениях, принимать активное участие в выборах делегатов на конгресс. После этого началась интенсивная работа компартии в Шанхае. 

На собрании 9 декабря было наконец решено выделить в Шанхайское бюро Гоминьдана представителя ЦК КП. 

При активном участии Коммунистической партии Китая и левых революционных руководителей Гоминьдана, таких, как Ляо Чжун-кай, Гоминьдан постоянно организационно укреплялся, численно рос и превращался в партию блока рабочих, крестьян, городской мелкой буржуазии и национальной буржуазии. 

Подготовка к конгрессу, предварительные меры по реорганизации — все это всколыхнуло и разбудило дремавшие силы партии Сунь Ят-сена. Политическая жизнь [56] повсюду забила ключом, особенно это относится к Гуанчжоу, куда каждый день прибывали новые делегаты. 

Вместе с тем при подготовке конгресса было допущено много ошибок. 

ЦИК постановил, что делегатом может быть только тот, кто после конгресса поедет работать в местную организацию независимо от того, назначен он председателем отделения или избран. Но гоминьдановцы-эмигранты, выходцы из четырех провинций (Юньнань, Гуанси, Хунань и Цзянси), попросили, чтобы им предоставили право выбрать своих делегатов в Гуанчжоу. Сунь Ят-сен согласился. Тем самым постановление ЦИК было нарушено, потому что многие эмигранты вовсе не собирались серьезно работать на местах. Затем с аналогичной просьбой обратились к Сунь Ят-сену хунаньцы, фуцзяньцы и аньхуэйцы. Отказ получили лишь последние. 

Среди хунаньцев, которых в Гуанчжоу оказалось очень много, возникли разногласия. Политиканы покупали голоса. Все это вызвало немало протестов, недоразумений, путаницы. 

Сунь Ят-сен настаивал, чтобы комиссия по подготовке манифеста и программы Гоминьдана зафиксировала в этих документах общенациональный или конструктивный характер правительства. Дело в том, что дипломатический корпус считал правительство Сунь Ят-сена местным и упорно отказывался признать за ним статус национального правительства Китая. 

Упорная борьба развернулась вокруг программы Гоминьдана. Коммунистам и левым гоминьдановцам противостояли правые — сторонники старых форм национально-освободительной борьбы, принимавшие все меры к тому, чтобы затушевать принципиальные разногласия. Предложения коммунистов были сформулированы по следующему плану: 

1. Анализ опыта прошлого с раскрытием причин поражений национальной революции начиная с 1911 г. до настоящего времени (отсутствие руководства партии, политической программы, рассчитанной на поддержку масс, партийной дисциплины и т. д.). 

2. Критика различных совершенно непригодных проектов, выдвинутых некоторыми группами, партиями и отдельными влиятельными лицами («конституционалистами [57] «, «федералистами» и др.). Критика предложения о создании «делового правительства» под опекой иностранцев и т. д. 

3. Конкретное указание на то, какой дальнейший путь предлагает избрать Гоминьдан как политическая партия, стремящаяся к захвату государственной власти. ЦК КПК отмечал: «Гоминьдан должен открыто заявить, на каких принципах будет создана будущая власть. Программу Гоминьдана подготовить сейчас невозможно, ибо программа партии составляется не механически, а является итогом идеологической борьбы и партийной работы. Проект программы можно будет представить к следующему конгрессу. Но даже если сейчас нельзя выработать программу, то, по крайней мере, перед настоящим конгрессом должны быть ясно и отчетливо сформулированы основные политические принципы Гоминьдана — национализм, демократизм, социализм. 

Вместе с тем Гоминьдан должен уже сейчас иметь какую-то минимальную программу или платформу, на основе которой он был бы готов объединиться с любой политической группой, ее разделяющей. Иначе говоря, необходимо сформулировать программу-минимум на текущий момент». 

Конгрессу предстояло решить все эти вопросы. 

Еще первому заседанию Шанхайского бюро ЦИК был представлен первый проект программы. На его обсуждение был потрачен целый вечер. Активное участие в дискуссии приняли Ляо Чжун-кай, Цюй Цю-бо, Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь. 

Затем в Гуанчжоу «комиссия четырех» (Ляо Чжун-кай, Бородин, Ху Хань-минь, Ван Цзин-вэй) в присутствии Цюй Цю-бо потратила 15 часов на горячие споры по программным вопросам. 

Когда формулировался текст манифеста Гоминьдана, Ван Цзин-вэй упорно стремился заменить термин «крестьянские и рабочие массы» более неопределенными понятиями — «массы», «народ» и т. д. По его настоянию появилось в манифесте и такое положение: «Китайские рабочие известны всему миру своим трудолюбием...» — поэтому-де они и должны получить в виде награды улучшение своего материального положения. 

В проекте манифеста излагались причины поражений китайской революции и давалось новое толкование [58] трех народных принципов. Принцип национализма, провозглашал манифест, означает: для всех классов общества борьбу с империализмом, для буржуазии и рабочих развитие национального хозяйства, для рабочих к тому же и избавление от эксплуатации, для национальных меньшинств создание Китайской Республики, в пределах которой все они будут иметь право на самоопределение. 

В манифесте ясно говорилось, что интересы безземельного и малоземельного крестьянства и рабочих одинаковы по всей стране, поэтому именно эти классы являются основной революционной силой. Гоминьдан обещал оказывать поддержку экономическим требованиям этих классов и призывал их поддержать революционную программу партии. Это четкое определение движущих сил революции было самым важным достижением нового программного документа Гоминьдана. Главным противником включения этого положения в проект манифеста был Ван Цзин-вэй. Он всячески стремился отвести крестьянству и рабочим в революции лишь роль лояльного союзника, который будет награжден чашкой риса после того, как Гоминьдан станет у власти. 

Принцип народного благоденствия сводился к национализации готовых для этого предприятий, проведению земельной реформы и введению рабочего законодательства. 

При обсуждении этого пункта в комиссии возникли большие разногласия. В проекте манифеста говорилось, что государство, организованное Гоминьданом, когда он будет у власти, должно предоставить безземельным крестьянам и арендаторам землю, но составители проекта ни словом не обмолвились о том, откуда же государство возьмет эту землю. 

В своем заявлении на заседании комиссии в присутствии Сунь Ят-сена М. М. Бородин предлагал создать фонды из земель крупных землевладельцев и тех собственников, которые не работают на земле, а занимаются торговлей или являются государственными служащими и обирают крестьян при помощи денежной или натуральной ренты. Бородин доказывал, что государство должно оказать помощь крестьянству в создании сети оросительных каналов, освоении новых земель и т. д. Он говорил, что, хотя эти мероприятия, возможно, не [59] понравятся некоторым членам Гоминьдана, они будут с радостью приняты лучшими людьми партии и послужат базой для развертывания агитации и пропаганды в массах. 

У левых гоминьдановцев существовали еще в то время иллюзии насчет западных демократий и их позиции по отношению к китайской революции. Необходимо было на фактическом материале убедительно доказать им нелепость подобных заблуждений. 

Гоминьдановцы заявляли сначала, что конституционные идеи программы они заимствуют у «передовых демократий» и только прибавляют к ним кое-что свое, китайское. Гоминьдан, говорили они, в своей революционной борьбе помимо союзников внутри страны ищет друзей и за ее рубежами. Бородин прямо поставил вопросы: «Кто же эти зарубежные союзники? С какими нациями и государствами вы хотите идти рука об руку? А если обратиться к отдельной стране, например Англии, то с кем вы пойдете: с лордом Керзоном, с Ллойд Джорджем, с Рамзеем Макдональдом, с коммунистами? — Все они представители нации. Кто из них олицетворяет настоящую демократию?» 

На заседании комиссии 15 января М. М. Бородин снова спрашивает: «С какими нациями вы собираетесь идти вместе? Вы говорите, что окружение враждебно настроенных империалистических держав мешает вам выступить с заявлением о едином фронте с революционной Россией, и хотите спрятаться за расплывчатым термином «государства и нации». Но достаточно прочесть манифест Гоминьдана, чтобы понять, что вы собираетесь бороться против империализма. Нации и государства делятся на угнетенных и угнетающих. С какими из них собираетесь вы идти рука об руку?» 

Комиссией была принята следующая формулировка: «Базируя национально-революционное движение на поддержке широких народных масс своей страны, Гоминьдан в то же время считает необходимым образование общего фронта против империализма и его влияния в Китае с национально-революционным движением других угнетенных стран и тем мировым революционным движением, которое имеет общую с нашей партией цель — бороться за освобождение колониальных и полуколониальных стран». Сунь Ят-сен считал такую формулировку [60] несвоевременной тактически. Он полагал, что Англия никогда не потерпит в платформе Гоминьдана пункта, который прямо ударяет по ее интересам в Индии, а Франция «со всеми ее радикальными политическими элементами» ополчится на Гоминьдан за этот пункт как направленный против ее владычества в Аннаме. Смысл этого пункта, по мнению Сунь Ят-сена, заключался в том, что Гоминьдан должен был помогать народам Кореи, Индии, Аннама и т. д. Но ведь их положение, говорил он, гораздо легче нашего: у корейцев, индийцев, аннамитов один хозяин — это все-таки лучше, чем множество хозяев, которые раздирают на части Китай. Не добившись еще национального единства Китая, не накопив сил для отпора империалистам в Китае, нельзя выступать с заявлением, рассчитанным лишь на проблематичную поддержку английского рабочего движения или французских социалистов и радикалов. Сунь Ят-сен так аргументировал свое мнение: если во время таможенного конфликта гонконгскому генерал-губернатору удалось удержать английское министерство иностранных дел от решительных мер и добиться даже отзыва английского консула из Гуанчжоу, то подобного рода заявление, сделанное Гоминьданом, все это подорвет. 

«Конечно, английский губернатор поступил таким образом только потому, — говорил Сунь Ят-сен, — что я пригрозил снова вызвать забастовку в Гонконге. Забастовка ведь однажды уже полностью парализовала Гонконг. Надо вам сказать, мои угрозы не основаны на уверенности, что действительно можно было бы снова вызвать движение среди гонконгских рабочих. Вместе с тем лично я стою полностью на точке зрения единого фронта национально-революционного движения всех угнетенных стран, по этому поводу неоднократно высказывался и, между прочим, написал в Японию письмо в этом духе...» 

В конце концов позиция Сунь Ят-сена была сформулирована им так: «Вполне высказываясь в пользу единого фронта национально-революционного движения угнетенных стран, я тем не менее нахожу включение такого заявления в новую платформу Гоминьдана сейчас несвоевременным. Когда настанет момент для такого заявления, я безусловно выскажусь в его пользу». 

Как известно, Сунь Ят-сен еще раньше пришел к [61] выводу о необходимости союза с Советской Россией, и эту политическую установку он провозгласил на Первом конгрессе Гоминьдана. 

18 января 1924 г. на заседании коммунистической фракции был в основном одобрен проект манифеста Гоминьдана. Поправки были внесены только по земельному вопросу и по вопросу о национальных меньшинствах. 

Утром 20 января в Гуанчжоу под председательством Сунь Ят-сена открылся Первый конгресс Гоминьдана. В его работе приняли участие около 160 делегатов, съехавшихся из всех провинций Китая, и китайских эмигрантов из стран Юго-Восточной Азии. 

Порядок первого дня был следующий: 

1. Церемония открытия. 

2. Вступительная речь Сунь Ят-сена. 

3. Выборы президиума. 

4. Доклад Сунь Ят-сена о положении в Китае и о реорганизации Гоминьдана. 

5. Манифест Гоминьдана. 

6. Выборы комиссии для разработки манифеста. 

7. Формирование правительства. 

Церемония открытия состояла в том, что вставшие с мест делегаты отвесили три поклона знамени Гоминьдана и один поклон Сунь Ят-сену, после чего оркестр исполнил гимн. 

После поздравительных речей делегатов с мест и приветствия от имени гуандунских гоминьдановских организаций Сунь Ят-сен выступил с приветствием конгрессу. «Спасти страну призван Гоминьдан, — сказал он. — Только создав сильную организацию, могущую выдвинуть правительство и сместить его в случае необходимости, способную проводить в жизнь революционные принципы, Гоминьдан сможет выполнить свою задачу. Революция в Китае не закончилась. Но независимо от воли отдельных личностей или группировок революция будет продолжаться, пока ее задачи не будут выполнены. Гоминьдан принимает деятельное участие в революции, но до сего времени в его рядах не было строгой дисциплины, хорошей организации и, что очень важно, его программа не была популярна в народных массах. Теперь к нашей цели найдена более короткая дорога и мы сможем завоевать симпатии всего китайского [62] народа. Реорганизация партии на основах, более соответствующих современному моменту, даст нам возможность реорганизовать в дальнейшем китайское правительство. Понесенные Гоминьданом большие потери не являются результатом каких-то внешних причин, они произошли в результате ошибок, которые делались членами Гоминьдана, стремившимися главным образом удовлетворить свои личные интересы и не уделявшими внимания общим целям и задачам как партии, так и всего общества. Реорганизация Гоминьдана должна привести к тому, чтобы его члены отказались от личного блага и принесли его в жертву нации». 

После своей речи Сунь Ят-сен обратился к делегатам с предложением избрать президиум. Его предложение было принято единогласно. 

Сунь Ят-сен тут же перечислил намеченных им лиц: Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь, Се Чи, Линь Сэнь, Ли Да-чжао (коммунист, делегат Пекина) и др. 

В это время к зданию, где заседал конгресс, подошли первые колонны районных гоминьдановских организаций г. Гуанчжоу. Для встречи демонстрантов были избраны три делегата. 

В тот же день в два часа дня состоялось второе заседание. Сунь Ят-сен выступил со своим основным докладом. 

Содержание этого доклада свелось к следующему. После поражения первой революции положение в Китае стало таким, что всякий имеет право бросить Гоминьдану обвинение в разрушительной работе, но при этом нельзя упускать из виду условия, в которых была совершена попытка изменить жизнь Китая и улучшить положение народа. Гоминьдановцы были обмануты монархистами и Пекинским правительством. Нанкинское республиканское правительство продержалось всего три месяца, после чего власть перешла к Юань Ши-каю. Естественно, что за этот короткий срок не было возможности совершить коренные преобразования, а Юань Ши-кай свел на нет даже ту работу, которая все-таки была выполнена. 

Во время революции в Гоминьдан вступили многие «мандарины». Формально они считали себя последователями идей Гоминьдана, на самом же деле мешали партии работать. Нельзя возлагать на Гоминьдан ответственность [63] за настоящее тяжелое положение Китай. Партия всеми силами стремилась добиться успеха, но внешние и внутренние причины всякий раз отбрасывали ее назад. В ходе первой революции народ поддерживал Гоминьдан, а теперь некоторые склонны обвинить нас в настоящем тяжелом положении Китая. Это говорит только о том, что наша партия не выполнила своей задачи и ответственность ее весьма велика. 

Если мы посмотрим на Советскую Россию, победоносно осуществившую революцию, и сравним организацию Коммунистической партии большевиков с нашей, то наши недочеты и ошибки станут сразу понятны нам. Каждому будет ясно, что, если мы решили победить, нам необходимо реорганизовать партию. Советская Россия должна служить нам примером. Если мы сможем в наших условиях реорганизовать Гоминьдан по образцу правящей партии Советской России, положение Китая коренным образом изменится. 

Нам нужно создать дисциплинированную партию, нужно дружно работать, отбросив все личные интересы, стойко переносить все невзгоды и посвятить себя одной цели — спасению Китая. 

Окончив доклад, Сунь Ят-сен попросил секретаря зачитать выработанную ЦИК программу Гоминьдана, т. е. манифест, принципы Гоминьдана и три политические установки. 

Затем Ляо Чжун-кай предложил поручить Сунь Ят-сену назначить комиссию из девяти человек для детального рассмотрения и внесения поправок и добавлений в проект программы. 

Против новой программы никто не выступал, дебаты неожиданно разгорелись по вопросу о составе и количестве членов комиссии. 

Сунь Ят-сен обещал представить список кандидатов на следующий день. Конгресс просил его сделать это немедленно. Сунь Ят-сен передал председательство Ху Хань-миню, а сам совместно с Ляо Чжун-каем, Ван Цзин-вэем и другими занялся подбором кандидатур в комиссию. 

Между тем слово было предоставлено докладчику по вопросу об организации правительства Линь Сэню. 

Доклад вызвал оживленные прения. Никто не высказался против организации правительства, дебаты шли [64] лишь о своевременности его создания. Некоторые предлагали отложить вопрос, другие — реорганизовать Гоминьдан, а потом уже приступить к формированию правительства и т. д. 

С большой речью вновь выступил Сунь Ят-сен. Он напомнил историю китайской революции и охарактеризовал роль, которую сыграл в ней Гоминьдан, рассказал о прежних попытках создания республиканского правительства. 

«В революции, — говорил Сунь Ят-сен, — нужно действовать открыто, и она должна непременно иметь руководящий политический орган. Весь мир должен знать, за какое правительство мы боремся. В основу деятельности правительства будут положены принципы Гоминьдана. Мы развернем самую широкую пропаганду в массах, и тогда они сами потребуют создания нового правительства в противовес Пекинскому правительству милитаристов. 

Посмотрите на Советскую Россию. Партия русских коммунистов осуществила революционные принципы и создала самую демократическую в мире конституцию. Молодая республика России была окружена врагами, но партия коммунистов в противовес контрреволюционным правительствам Колчака, Деникина и другим создала революционное правительство, вокруг которого объединился весь народ. Многие, вероятно, думают, что я слишком часто хорошо говорю о Советской России, выступаю против тех, кто не хочет брать ее за образец. Они, вероятно, думают, что я оставил путь Гоминьдана и хочу идти по пути «советизации». Мы живем в опасное время, мы должны учиться урокам истории, результаты же русской революции видны всем, и мы должны брать с нее пример, если желаем создать сильную, организованную и дисциплинированную партию». 

Ван Цзин-вэй, открывая заседание на второй день работы конгресса, сообщил, что Сунь Ят-сен занят неотложными делами и присутствовать не сможет. Председателем был избран Линь Сэнь. 

В этот день конгресс заслушал доклад Тань Пин-шаня о деятельности ЦИК и доклады местных организаций. Затем состоялось троекратное чтение по параграфам проекта манифеста Гоминьдана. Слово взял появившийся в зале Сунь Ят-сен. [65] 

«Чтение доклада о работе комиссии закончено, — сказал он, — но прежде чем приступать к голосованию, я хочу откровенно заявить, что этот вопрос требует еще многих разъяснений. В манифесте изложены принципы нашей партии, к ним нужно отнестись с большой серьезностью. Прежде всего необходимо выразить единодушное согласие с ними, и только после этого можно говорить о манифесте Гоминьдана в целом. Я знаю, что среди старых и новых членов партии многие не понимают наших принципов, и если они их не поймут и теперь, то в будущем неизбежны распри. Чтобы этого избежать, я хочу остановиться на этом вопросе подробнее. 

Два года тому назад многие пекинские студенты, не понимавшие принципа народного благоденствия (социализма), увлеклись принципами коммунизма и начали вести коммунистическую пропаганду. Они были уверены, что коммунизм — это новое учение, а принципы Гоминьдана — старое. С другой стороны, многие гоминьдановцы старого поколения считают, что коммунизм — очень опасное учение, и поэтому ведут против него борьбу и не желают работать с коммунистами. Студенты, в свою очередь, отказываются работать с такими гоминьдановцами. Молодые члены Гоминьдана сначала увлекались новизной, они сочувствовали русской революции и коммунизму как самому последнему типу социализма. Они даже ездили в Россию, чтобы учиться коммунизму, но русские товарищи разъясняли им, что в Китае нужно вначале бороться за национальную революцию, т. е. выступать за национальное освобождение страны, и что коммунистам нужно работать совместно с Гоминьданом. 

Убедившись в справедливости этих доводов, молодые товарищи изменили свое отношение к Гоминьдану и решили войти в нашу партию для совместной работы, но старые наши кадры все еще боятся, что вошедшие в Гоминьдан коммунисты взорвут его изнутри. К моему удивлению, эти товарищи совсем не понимают принципа народного благоденствия, да и понять его не хотят. 

Недавно я получил несколько телеграмм от гоминьдановцев из стран Юго-Восточной Азии, в которых они спрашивают меня, не стала ли наша программа коммунистической. Если стала, то они грозят выйти из [66] Гоминьдана. Именно эти телеграммы заставили меня сегодня прийти на конгресс. 

Почему они посылают нам подобные телеграммы? Потому что они живут за границей, читают иностранные газеты, обмануты иностранной пропагандой. Иностранцы, живущие в колониях, озлоблены против Советской России. Они боятся, что пример России нанесет им сокрушительный удар, и ведут против нее самую ожесточенную пропаганду. Наши соотечественники в колониях дышат злобной по отношению к Советской России атмосферой. Они не понимают происшедших там изменений и поэтому думают, что реорганизация Гоминьдана на принципах Коммунистической партии для нас — смерть. Шесть лет тому назад положение революционной России было очень тяжелым, но теперь парламенты Англии, Франции и Японии готовятся признать Советскую Россию. Очевидно, Советское правительство не тигр и людей не ест. Все страны теперь не боятся Советской России, почему же мы должны ее бояться? Если бы наша партия восприняла принципы коммунистов, это было бы неплохо, но принципы Гоминьдана для Китая больше подходят, чем принципы Российской Коммунистической партии. Наши принципы вмещают в себя идеи социализма, коллективизма и коммунизма. Старым членам Гоминьдана нечего бояться принципов русского коммунизма. 

Я надеюсь, что члены Гоминьдана поймут, что между нашими принципами и принципами коммунизма нет большой разницы, не станут предаваться пустым страхам, а будут упорно работать на пользу партии и родины». 

Закончив под громкие аплодисменты свою речь, Сунь Ят-сен заявил, что за поздним временем голосование манифеста откладывается до следующего дня, и закрыл заседание. 

В повестке третьего дня работы конгресса были следующие вопросы: 1) об уставе партии (докладчик Сунь Фо); избрание комиссии для разработки устава; 

2) о партийной дисциплине (докладчик Ху Хань-минь); 

3) о военном положении и о таможне (докладчик Ван Цзин-вэй). 

Эти вопросы повестки активного обсуждения не вызвали. [67]

* * *

На четвертый день заседание конгресса открылось с опозданием. Ван Цзин-вэй сообщил, что Сунь Ят-сен присутствовать не сможет. Председателем был избран Ху Хань-минь. 

Конгресс заслушал доклад о пропаганде и прессе. 

К концу доклада в зале появился Сунь Ят-сен. Он был явно чем-то встревожен, едва отвечал на приветствия делегатов. Заняв председательское место, Сунь Ят-сен по окончании доклада предложил избрать комиссию для разработки плана пропаганды и организации прессы. На этом утреннее заседание закрылось. 

23 января днем, когда проект манифеста Гоминьдана должен был быть представлен конгрессу для утверждения, Сунь Ят-сен под давлением своих правых советников решил его изъять и заменить программой, написанной им для национального правительства. Эта программа совершенно не затрагивала современного политического положения в Китае, не указывала никаких конкретных путей борьбы и содержала ряд явно утопических идей. Существует следующая интересная запись М. М. Бородина об этом критическом моменте в работе конгресса Гоминьдана. 

«23 января днем Сунь Ят-сен прислал нарочного с просьбой приехать к нему. Он встретил меня в секретариате конгресса. Первый его вопрос был таков: не лучше ли изъять манифест Гоминьдана и вместо него представить программу, написанную им для национального правительства, которое будет сформировано на конгрессе. Против этой программы правые ничего не имели бы; наоборот, они бы ее приветствовали как самое лучшее средство избавиться от тех проклятых вопросов, которые выдвигались в проекте манифеста Гоминьдана. В программе (провозглашалось намерение правительства удовлетворить четыре главные потребности народа: в пище, одежде, жилье и транспортных средствах. В программе нет ни слова о том, что такое «народ», интересы которого собирается защищать правительство, какими путями можно этого всего добиться, какие должны быть созданы условия в Китае для осуществления этой утопии. Поэтому программа, конечно, с радостью была бы [68] принята мелкобуржуазными гоминьдановцами как в самом Китае, так и за границей, где обуржуазившиеся гоминьдановцы сейчас живут в страхе, что партия выскажется против империализма и этим повлечет за собой их изгнание из Юго-Восточной Азии.

Возникает вопрос: почему они попросту не выходят из Гоминьдана, чтобы хоть не мешать национально-освободительной борьбе? Нет, говорят они, как можно выйти из Гоминьдана, в котором они числятся по 20 лет. Это было бы нарушением «почитания предков». На деле под этим «почитанием предков» кроются определенные корыстные цели. Дело в том, что всевозможные пройдохи, политические дельцы, прикрываясь именем Гоминьдана, собирают среди живущих за границей китайцев огромные средства для «борьбы за независимость». В одной Канаде 10 тыс. китайцев, главным образом рабочих, поддерживают Гоминьдан. На самом деле в Китай на нужды революционной борьбы попадает очень малая доля этих средств. Все доходы Гоминьдана оказываются в карманах пройдох. Покуда можно обирать китайцев за границей, ничем не рискуя, т. е. покуда Гоминьдан увлекается всякими утопиями, не представляющими никакой опасности для империалистов (а стало быть, последние ничего не имеют против Гоминьдана), эти пройдохи очень довольны. Но с того дня, когда Гоминьдан в своей платформе ясно и определенно скажет, что он будет вести борьбу за национальную независимость Китая, неизбежно наступит конец легкой наживе гоминьдановских авантюристов за границей.

Таким образом, понятно, почему заграничные гоминьдановцы, не массы, а их руководители, приехавшие на конгресс — чиновники, а также торговцы, помещики, ухватились за изложенную правительственную программу. Они сделали все от них зависящее, чтобы склонить Сунь Ят-сена отказаться от проекта манифеста и заменить его этой программой. Они собирались каждый вечер на совещание. Забегали к Сунь Ят-сену с черного хода, стараясь его устрашить катастрофическими последствиями принятия манифеста. Их друзья из-за границы посылали в адрес Сунь Ят-сена телеграммы с выражением опасений, что Гоминьдан попал в руки большевиков, и т. д. Они даже успели произвести замешательство в рядах левых гоминьдановцев, испугавшихся [69] раскола. Это замешательство уже стоило важного пункта манифеста, в котором говорится о земельном фонде, слагающемся из земель крупных землевладельцев и т. д. Это была уступка правым в интересах формального единства. Довольные своим успехом в земельном вопросе, правые «работали» не покладая рук, чтобы похоронить весь проект манифеста.

Оправдались опасения, что и Сунь Ят-сен, следуя старой и пагубной линии «почитания предков», иначе говоря дружбе с людьми, числящимися в партии по 20 лет и отдававшими поклон его портрету каждый раз, когда они собирались, постарается избежать трений и согласится снять проект манифеста, выставив программу правительства.

Момент был критическим. Изъятие проекта манифеста означало бы, что конгресс собрался без всякой пользы, что по-прежнему господствует пустопорожняя фразеология Гоминьдана.

На поставленный мне Сунь Ят-сеном вопрос я, разумеется, ответил, что считаю замену манифеста программой недопустимой. Переубедить Сунь Ят-сена в чем-нибудь, вообще говоря, трудно. Между тем в своей программе он исходит не из конкретных задач национально-революционного движения, а из той перспективы, которая ожидает это. движение через сто лет. Я сказал Сунь Ят-сену, что программа нуждается в доработке, что ее следовало бы опубликовать, но ни в коем случае не смешивать с манифестом конгресса, в котором впервые более или менее ясно говорится о непосредственных задачах партии и о том, как партия себе представляет свои политические принципы. Я полагал, что если правительственная программа сама по себе никакой пользы не принесет, то во всяком случае и вреда от нее не будет. Если же манифест Гоминьдана будет принят конгрессом, то именно он станет базой для развития национально-революционного движения Китая с действительно революционным Гоминьданом во главе. Утопическая правительственная программа не имеет практического значения, манифест же как документ, отвечающий на жизненные вопросы Китая, станет руководящим и решающим документом движения...

После продолжительной беседы, в ходе которой я приводил самые различные аргументы, Сунь Ят-сен [70] решил дело в пользу манифеста с тем, чтобы правительственная программа тоже была напечатана.

Этому решению Сунь Ят-сена способствовало еще одно важное обстоятельство, которое тоже было предметом нашей беседы. Дело в том, что в газетах была напечатана беседа между Сунь Ят-сеном и американским послом Шерманом. Последний после трехчасового разговора с Сунь Ят-сеном опубликовал только то, что можно было использовать в интересах американского вмешательства в дела Китая, скрыв остальное. Сунь Ят-сен, в частности, заявил Шерману, что он возьмет таможню силой, даже если бы ему пришлось воевать со всеми державами. Шерман обещал содействовать полюбовному разрешению вопроса о передаче таможенных излишков Гуанчжоускому правительству при том условии, что оно употребит их только на улучшение судоходства и фарватера реки, а не на военные нужды. С этим Сунь Ят-сен согласился, но упрекал Шермана, да и вообще иностранные державы, в несправедливом отношении к Китаю. «Они ведут борьбу со мной и с моим правительством, — говорил Сунь Ят-сен, — отказывая в том, что принадлежит нам по праву, в то время как они поддерживают дуцзюней, вместо того чтобы в соответствии с решением Вашингтонской конференции своим вмешательством разоружить их». Он говорил Шерману, что готов участвовать в конференции круглого стола для обсуждения создавшегося положения при условии, если все разоружатся, оставив только полицию для охраны порядка. Из всего этого посол Шерман опубликовал только отрывки, которые могли создать впечатление, будто Сунь Ят-сен высказался за вмешательство иностранцев в китайские дела с целью разоружения дуцзюней и т. д.

— Как вы думаете, — спрашивал Сунь Ят-сен, — какое впечатление такое заявление, сделанное от моего имени, может произвести? И что следовало бы сделать, чтобы исправить положение?

На это я ответил, что его молчание теперь означало бы подтверждение сделанного от его имени заявления о вмешательстве иностранцев и т. д., а стало быть, что ни один китайский патриот ему этого не простит. Это измена народу, даже если под вмешательством понимать разоружение дуцзюней империалистами, врагами Китая. [71]

Если же заявление является передержкой, извращением смысла его разговора с Шерманом, а я уверен, что оно так и есть, то надо немедленно выступить с опровержением. Одной из форм опровержения может быть выступление на конгрессе, в котором ясно и определенно говорилось бы о борьбе со всяким вмешательством империалистов во внутренние дела Китая, о борьбе со всякими их привилегиями и специальными правами, об отмене неравноправных договоров, навязанных вооруженной силой, и т. д. Тут Сунь Ят-сен имел бы прекрасный случай рассеять всякие домыслы насчет его соглашательства с иностранцами и поддержки иностранной интервенции в Китае. Это его выступление было бы напечатано во всем мире, и тогда стремление американского посла Шермана использовать имя Сунь Ят-сена для империалистических домогательств в Китае потерпело бы постыдное фиаско.

Я снова и снова ставил перед Сунь Ят-сеном вопрос: как долго он еще будет питать иллюзию, что китайский народ может получить какую-нибудь помощь от США, Англии или Японии? Не ждал ли он уже чересчур долго этой поддержки и не пора ли подвести итог прошлому, полному иллюзий и провалов, и перейти к новым путям?

— Вам предстоит решить, — говорил я Сунь Ят-сену, — будете ли вы добиваться соглашения между угнетенным Китаем и другими угнетенными странами, с одной стороны, и империалистическим миром — с другой, или же будете бороться за права тех, кто прав. Если бы мы с вами беседовали не сейчас, а до мировой войны и победы русской революции, то вы могли бы себе представить борьбу за права угнетенных стран в виде борьбы маленького кружка идеалистов, затерянного где-нибудь за границей и лишь мечтающего о сражении с империализмом. В настоящее время речь идет о революционном движении в мировом масштабе. Вас поддержат 150 миллионов советских людей, немецкий народ, чья страна доведена тоже до состояния полуколонии, вас поддержит Турция, только что добившаяся самостоятельности, но не располагающая какой-либо гарантией от разгрома в случае победы империализма над всем остальным миром. Почувствуют в вас борца за дело угнетенных национальностей народы Персии, Индии и других стран Азии. Одним словом, вам предстоит решить [72] вопрос: пойдете ли вы с национально-революционным движением всего мира или же будете по-прежнему убеждать Шермана в его несправедливости по отношению к Китаю и даже ждать от него или представителей других подобных США стран вмешательства в дела Китая.

Сунь Ят-сен кивал головой и выказывал другие знаки одобрения. Когда наша беседа кончилась, он пожал мне руку, сошел вниз и занял место председателя. Он великолепно провел доклад комиссии по манифесту Гоминьдана и оживленные дебаты. Конгресс одобрил проект манифеста. Сунь Ят-сен голосовал за него первым».

Приведенные записи М. М. Бородина были сделаны им в ходе напряженной борьбы за манифест Гоминьдана, поэтому они носят местами печать полемической, в какой-то мере субъективной оценки действий Сунь Ят-сена. Но эти записи тем не менее ценный документ эпохи, отражающий честное отношение Сунь Ят-сена к революционной борьбе. 

Всю свою жизнь Сунь Ят-сен отдал преобразованию Китая, действительно всеми силами до последнего дня жизни служил родине. Мы видим, что в борьбе за манифест Гоминьдана у Сунь Ят-сена были колебания, но они не помешали ему найти правильное решение и проводить в жизнь новую программу Гоминьдана, от которой он уже не отступал. 

Вернемся к заседанию конгресса Гоминьдана 23 января, посвященному обсуждению проекта манифеста. С докладами выступили Ху Хань-минь и Дай Цзи-тао. 

В прениях первым слово взял Ляо Чжун-кай. 

«Я нахожу, — сказал он, — что выработанный проект манифеста ясен и понятен. Это продукт тщательной и серьезной, продуманной работы. Наша новая политическая программа указывает цели, за осуществление которых мы будем бороться. В ней изложены наши принципы. В отличие от других партий Гоминьдан отныне будет иметь программу, выработанную конгрессом партии. Программа показывает нам, что мы в состоянии сделать и чего при настоящих условиях мы можем добиться. Мы ничего не внесли в нее невыполнимого. Наша программа выражает чаяния всего китайского народа, и я надеюсь, что общими усилиями мы проведем ее в жизнь полностью». [73] 

Последние слова Ляо Чжун-кая сопровождались шумными аплодисментами. 

Кто-то из делегатов потребовал передать проект еще раз в комиссию, но он остался в одиночестве. Остальные предложения свелись лишь к изменению нескольких пунктов. 

После обсуждения поправок Сунь Ят-сен обратился к конгрессу: «Пусть все, кто находит манифест приемлемым, поднимут руки!» 

Новый манифест Гоминьдана был принят подавляющим большинством голосов. В зале раздались бурные аплодисменты. 

После этого Сунь Ят-сен обратился к конгрессу с речью, основное содержание которой сводилось к следующему. 

Манифест, представленный в окончательном виде комиссией, единодушно принят конгрессом. Отныне не только делегаты конгресса, но и все члены Гоминьдана должны работать в соответствии с этим манифестом для достижения революционных целей нашей партии. 

Появление манифеста Гоминьдана — огромное событие для национально-революционного движения не только нашей страны, но и всех угнетенных народов. Это означает, что мы вступаем в новый период истории нашей партии и что мы должны применять новые методы в политической борьбе. 

До сих пор нашей партии не хватало сплоченности и настойчивости в выполнении поставленных задач. Отныне мы пойдем другой дорогой по пути к победе. 

Действительно, мы свергли маньчжурскую династию, но вскоре после этого пошли на соглашение с реакционными силами, убивая этим революцию. Мы поднялись против контрреволюции с оружием в руках, но в этой войне забыли даже самое слово «революция». В ходе борьбы за временную конституцию в Гуандуне или в Сычуани не было и намека на «революцию». Поэтому не удивительно, что даже Цао Кунь и У Пэй-фу могли объявлять себя сторонниками временной конституции. 

Снова и снова мы шли на соглашения и делали уступки врагам национально-революционного движения. Если партия в тяжелой борьбе за свои революционные принципы, от осуществления которых зависят свобода, независимость и счастье народа, постоянно уступает и [74] идет на соглашение с врагами революции, если у нее не хватает сплоченности и настойчивости, — она никогда не добьется победы. 

Всем делегатам нужно тщательно изучить манифест Гоминьдана, понять его и распространять в широчайших народных массах. Народ должен узнать нашу программу и помочь нам в борьбе за дело нашей родины. Но прежде всего манифест должен внушить каждому члену Гоминьдана, что больше не будет никакого соглашательства, никаких уступок врагу. Лозунг партии — сплоченность и настойчивость в осуществлении наших революционных целей. 

Если подойти к манифесту более широко, то он означает, что мы начинаем борьбу с внутренним милитаризмом и иностранным империализмом. Для этой цели мы укрепляем единый фронт со всеми угнетенными народами. Мы боремся не только за освобождение китайского народа, но также и за освобождение других угнетенных народов, за уважение прав всех наций. 

Речь Сунь Ят-сена была встречена овацией делегатов. 

Принятый конгрессом манифест в первой части содержит характеристику политического и экономического положения Китая; во второй — изложение новых принципов Гоминьдана и в третьей — политическую программу Гоминьдана. 

«Перед полуфеодальным, зависимым от международного империализма Китаем, — говорилось в манифесте, — стоит задача путем антиимпериалистической, антифеодальной революции, на основе «трех народных принципов» в новой трактовке, данной самим Сунь Ят-сеном, объединить страну в демократическое государство». 

Принцип национализма подразумевал борьбу китайского народа за освобождение от империализма, а также полное равенство между всеми национальностями Китая. «Вся задача борьбы за национальное освобождение для широких масс сводится к борьбе против империализма... Для этого Гоминьдан должен всеми силами поддерживать организацию народных масс, развязывая таким образом национальную энергию. И только в глубокой связи Гоминьдана с массами Китая кроется залог достижения действительной национальной независимости страны». [75] 

Принцип демократизма означал предоставление широких политических прав народу. «Демократизм Гоминьдана, — говорилось в манифесте, — рассматривается не с точки зрения «врожденных прав человека» вообще, но с точки зрения революционной потребности Китая в настоящее время. Власть должна принадлежать только гражданам Республики, нельзя давать власти противникам революции. Точнее говоря, всеми правами и свободами должны широко пользоваться те люди и организации, которые стоят на платформе действительной борьбы против империализма, но эти свободы ни в коем случае не должны распространяться на тех людей и те организации, которые содействуют иностранным империалистам или их ставленникам в Китае». Таким образом, принцип демократизма также подразумевал антимилитаристскую и антифеодальную борьбу китайского народа. 

Принцип народного благоденствия предполагал наделение крестьян землей. «Поскольку Китай, — говорилось в манифесте, — страна земледельческая, где крестьянство страдает больше всех других классов, Гоминьдан требует, чтобы безземельные крестьяне и арендаторы получали от государства землю и средства для ведения хозяйства». 

Манифест требовал, «чтобы государство помогало безработным, создало рабочее законодательство с целью улучшения положения рабочих». 

Выдвигая задачу ограничения капитала, манифест предусматривал передачу государству принадлежащих китайцам или иностранцам тех предприятий, «которые монополизируют всю отрасль определенной промышленности или слишком велики, чтобы ими управляли частные предприниматели (например, банки, железные дороги, водные пути сообщения и т. д.)». 

В качестве программы-минимум во внешней политике манифест выдвигал требование ликвидации неравноправных договоров и заключения новых договоров с иностранными государствами на основе полного уважения суверенитета обеих сторон; во внутренней политике манифест требовал разграничить власть между центральным правительством и провинциями; ввести всеобщее избирательное право; предоставить народу свободу слова, собраний, союзов, печати, вероисповедания [76] и местожительства; наделить землей крестьянство; восстановить профсоюзы и т. д. 

Манифест влил новое содержание в программу реорганизованного Гоминьдана и дал ему в руки революционное знамя. 

Новые три народных принципа включали и три основные политические установки Сунь Ят-сена: союз с Россией, союз с Коммунистической партией и поддержку крестьян и рабочих. 

Утреннее заседание пятого дня работы конгресса открылось чтением приветственной телеграммы советского посла в Пекине Л. Карахана. Раздались громкие аплодисменты. Конгресс принял решение послать советскому представителю ответную телеграмму. 

Затем Сунь Фо сообщил, что из Англии получено сообщение о падении правительства консерваторов и назначении премьер-министром лидера лейбористской партии Рамзея Макдональда, который предложил признать Советскую Россию и признает также Гоминьдан. Единогласно было решено отправить приветственную телеграмму Макдональду.

* * *

Мы с Николаем Терешатовым приехали в Гуанчжоу 25 января 1924 г. 

В этот день на заседании конгресса Гоминьдана была объявлена скорбная весть о кончине В. И. Ленина. Город был в трауре. Сунь Ят-сен, питавший глубочайшее уважение к. великому Ленину, произнес на конгрессе речь, посвященную памяти вождя мировой революции. Присутствовавший при этом корреспондент Российского Телеграфного Агентства сообщил: «Во время доклада об уставе Гоминьдана доносятся слова команды: «Смирно!», и через несколько секунд в зал входят Сунь Ят-сен, тов. Бородин и министр иностранных дел У Чжао-шу. Все делегаты приветствуют вошедших. Сунь Ят-сен поднимается на трибуну, прерывает оратора и обращается к присутствующим с взволнованной речью, в которой сообщает о смерти Ленина. Его слова произвели потрясающее впечатление. Конгресс принял их с какой-то жутью, взоры всех устремились в сторону Сунь Ят-сена [77] и Бородина. В зале стояла полнейшая тишина, ни одна бумажка не зашуршала, ни одного звука не было слышно. Сунь Ят-сен говорил медленно, почти шепотом, чувствовалось, что он был глубоко потрясен». Действительно, слова о Ленине, произнесенные Сунь Ят-ееном на конгрессе, и сейчас поражают своей глубиной и искренностью. 

«За многие века мировой истории, — говорил Сунь Ят-сен, — появлялись тысячи вождей и ученых с красивыми словами на устах, которые никогда не проводились в жизнь. Ты, Ленин, — исключение. Ты не только говорил и учил, но претворял свои слова в действительность. Ты создал новую страну, ты указал нам путь для совместной борьбы, ты встречал на своем пути тысячи препятствий, которые встречаются и на моем пути. Я хочу идти по указанной тобой дороге, и хотя мои враги против этого, но мой народ будет меня приветствовать за это. Ты умер... но в памяти угнетенных народов ты будешь жить веками, великий человек». 

По предложению Сунь Ят-сена конгресс принял текст письма ЦК РКП (б) и Советскому правительству с выражением соболезнования по поводу смерти В. И. Ленина. «Труды Ленина, — говорилось в письме, — главного строителя новой России, в настоящий момент вдохновляют мысли и решения нашего конгресса, главная задача которого — превратить партию в национальную организацию, которая объединит Китай и добьется благополучия китайского народа в условиях демократического образа правления...». 

Конгресс Гоминьдана принял решение объявить трехдневный траур и перенести следующее заседание на 28 января. В дни траура состоялись митинги студентов, солдат, всего населения, проводились беседы о В. И. Ленине, о содержании нового манифеста Гоминьдана. 

Во время конгресса в Гуанчжоу происходили ожесточенные дискуссии. Для некоторых гоминьдановцев все еще был неясен вопрос, насколько правомерно участие коммунистов в Гоминьдане при условии сохранения организационной и политической независимости Коммунистической партии. Правые гоминьдановцы, вообще выступавшие против трех политических установок Сунь Ят-сена, распускали о коммунистах самые нелепые слухи. [78] 

Вполне естественно, что мы с Терешатовым сразу же окунулись в эти споры и дискуссии. Не проходило дня, чтобы мы не встречались с М. М. Бородиным и с китайскими товарищами. Они подробно рассказывали нам обо всем, что происходило на заседаниях и в кулуарах конгресса. 

Еще в первый день работы конгресса, на банкете, устроенном Сунь Ят-сеном для делегатов, один из них — Мао Цзу-цюань в своей речи сказал: «Если коммунисты принимают нашу программу, то они должны покинуть свою партию». Сунь Ят-сен тут же с полной убедительностью разъяснил ему, почему КПК входит в Гоминьдан. 

24 января в комиссии по разработке устава был поднят снова вопрос о коммунистической фракции в Гоминьдане. Профессор Шанхайского университета Хэ Ши-чжэнь внес предложение запретить членам Гоминьдана входить в другие партии. Многие возражали против этого предложения, и профессор вынужден был снять его. Ван Цзин-вэй все-таки предложил вынести этот вопрос на пленарное заседание конгресса. В частной беседе с Ли Да-чжао он сказал, что лучше выяснить все до конца на конгрессе, для чего Ли Да-чжао или кто-либо другой из руководителей КПК должен выступить с соответствующим заявлением. 

25 января состоялось заседание коммунистической фракции конгресса. Обсуждался один вопрос: следует ли выступить на конгрессе с официальным заявлением о принципах работы коммунистов в Гоминьдане? 

«Лучше высказать откровенно нашу позицию, — говорил на этом заседании Ли Да-чжао, — разъяснить, почему и для чего мы вступаем в Гоминьдан. Некоторые старые гоминьдановцы думают, что мы вступили в их партию, чтобы пользоваться их средствами и делать свое дело, отнять у них чашку риса, занять их место». 

Было принято предложение: в прениях по главному докладу затронуть вопрос о работе коммунистов в Гоминьдане. «Желательно это сделать в присутствии Сунь Ят-сена», — рекомендовал Бородин. 

«Конечно, нужно, чтобы Сунь Ят-сен высказал свою точку зрения, — согласился с Бородиным Ли Да-чжао. — Мы хотим добиться, чтобы Сунь Ят-сен сделал ясное заявление по этому вопросу. Мы вступаем в Гоминьдан, [79] чтобы помочь его реорганизации и развитию национально-революционного движения. Мы не намерены что-либо красть у Гоминьдана. Если у Гоминьдана есть какие-либо сомнения в этом, то они должны быть высказаны прямо. Сунь Ят-сену хорошо известна история вопроса о нашем вступлении в Гоминьдан и цели, которые мы преследуем при объединении». 

Было решено выступить с заявлением на седьмой день работы конгресса в присутствии Сунь Ят-сена. Для подготовки текста заявления выбрали комиссию из трех человек во главе с Ли Да-чжао. 

28 января на заседании конгресса слово было предоставлено Ван Цзин-вэю, который напомнил, что на предыдущем заседании он не смог закончить своего доклада об уставе в связи с приходом Сунь Ят-сена, сообщившего печальное известие о смерти В. И. Ленина. Теперь он, Ван Цзин-вэй, считает нужным добавить, что устав несколько раз обсуждался ЦИК и комиссией, избранной конгрессом. Были рассмотрены различные предложения или заявления по всем пунктам устава. 

Затем выступил некий Фын и заявил, что он все параграфы устава поддерживает, но не может согласиться с присутствием в Гоминьдане представителей других политических партий и поэтому предлагает добавить в устав пункт о том, что члены Гоминьдана не могут в то же время входить в другие партии. 

В зале поднялся шум. Председатель, водворив тишину, предоставил слово делегату-коммунисту Ли Да-чжао. 

«Я уполномочен дать товарищам некоторые разъяснения, — спокойно начал свое выступление Ли Да-чжао, — мы, члены Китайской коммунистической партии, в настоящее время входим в Гоминьдан, и это вызывает у некоторых удивление. Прежде чем вступить в Гоминьдан, мы несколько раз беседовали с Сунь Ят-сеном, которому заявили, что, как и большинство социалистической молодежи, готовы работать совместно с Гоминьданом. Наше заявление мы сделали открыто и честно. Мы исходили из того, что Китай в настоящее время находится в исключительно тяжелом положении. Для борьбы с феодалами-милитаристами необходимо иметь сильную революционную партию. Какая же партия может противопоставить свою организованность силе милитаристов? Мы пришли к выводу, что это по плечу только [80] Гоминьдану, который имеет свои твердые принципы, свою историю и своего вождя, могущего в настоящее время стать знаменем объединения всех национально-революционных сил Китая. Мы считаем, что, работая вне Гоминьдана и не имея еще достаточно крепкой организации, мы раздробили бы революционные силы, принесли бы только пользу врагу. Но, работая в Гоминьдане, мы поможем объединить все революционные силы вокруг вашей партии и вместе добьемся осуществления принципов Сунь Ят-сена, которые являются и нашими принципами. Вот почему мы вошли в Гоминьдан добровольно, без всякого с чьей бы то ни было стороны давления, вместе с вами будем бороться против милитаристов и освободим от них нашу измученную страну. 

Товарищам, которым непонятны были мотивы нашего вступления в Гоминьдан, теперь, я надеюсь, все будет ясно. Гоминьдан имеет свою дисциплину и устав, и, если кто-либо из вошедших в него не желает подчиняться этим нормам, партия всегда имеет право исключить такого человека из своих рядов». 

После выступления Ли Да-чжао слово взял представитель гоминьдановцев Тяньцзиня и в повышенном тоне заявил, что вопрос относительно устава можно считать решенным, но он тоже считает необходимым добавить предложенный пункт относительно членов других партий, ибо он не может представить себе члена партии, работающего сегодня тут, а завтра там. 

Многие делегаты говорили: если Сунь Ят-сен считает, что коммунисты признают его принципы и будут подчиняться уставу и дисциплине Гоминьдана, то нечего бояться их вступления в партию. 

Ван Цзин-вэй, в то время прикидывавшийся левым, также счел нужным поддержать эту точку зрения: «Мы знаем, как работают вошедшие в нашу партию коммунисты, и было бы полным абсурдом запрещать совместную с ними деятельность...». 

В заключение выступил Ляо Чжун-кай. 

«Я категорически против внесения в устав пункта, ограничивающего вступление в нашу партию членов других политических партий, — заявил он. — Я спрашиваю вас: революционная партия Гоминьдан или нет, и следует ли она принципам социализма? Пришло время понять, что только в единстве с другими революционными [81] партиями мы сможем победоносно завершить революцию. Почему мы должны запретить вступление в наши ряды желающим бороться вместе с нами и признающим нашу программу, тем более теперь, когда мы напрягаем все силы для победы. Мы обязаны во имя революции объединиться со всеми революционными силами нашей страны. Вы боитесь диспутов в нашей партии, но коммунисты входят не для диспутов, а для того, чтобы делать дело... Предложение, вызвавшее столько дебатов, вредно, и оно должно быть отклонено». 

После горячей речи Ляо Чжун-кая, прерывавшейся аплодисментами и одобрительными возгласами, состоялось голосование. 

Предложение о новом пункте в уставе было отклонено, за него голосовало лишь несколько делегатов. 

Так на Первом конгрессе Гоминьдана было официально оформлено его сотрудничество с Коммунистической партией Китая, активизировавшее борьбу Сунь Ят-сена, левого крыла Гоминьдана и всего народа против империализма и феодализма. 

Восьмой день заседания конгресса, на котором председательствовал Ли Да-чжао, был посвящен организационным вопросам. 

Девятый, заключительный день конгресса. Председательствует Сунь Ят-сен. Перед началом заседания в зал вносят две большие урны для голосования. 

Сунь Ят-сен сказал, что сегодня предстоят выборы ЦИК Гоминьдана. Кроме того, нужно обсудить еще некоторые дополнения к манифесту, предложенные за подписью 12 делегатов. 

Получивший слово Ляо Чжун-кай разъяснил, что имеется в виду дополнить манифест тремя требованиями: возвращение Китаю захваченных иностранцами концессий; возвращение таможни; передача Китаю сумм боксерской контрибуции на народное образование. Предложение большинством голосов было принято. 

Перед выборами ЦИК Ляо Чжун-кай объявил: «Ранее мы уже сообщали товарищам, что нами организована в Гуанчжоу военная школа. Чтобы вести пропаганду среди солдат, необходимо иметь кадровых офицеров, которых мы теперь сможем готовить. Все, кто желает вступить в школу, могут подать соответствующее заявление. Для поступления необходимо иметь среднее [82] образование. Каждая провинция имеет право командировать от 10 до 15 человек». 

Сунь Ят-сен представил списки кандидатур в Центральный Исполнительный Комитет и ревизионную комиссию Гоминьдана, составленные им по согласованию с рядом делегаций. Секретарь конгресса зачитал списки. Вопрос об избрании решался простым большинством. Результаты голосования были встречены дружными аплодисментами. 

На заключительном заседании Сунь Ят-сен сказал: «Со времени открытия конгресса прошло десять дней, секретарь только что доложил вам о всей проделанной работе. Принятый манифест Гоминьдана требует от нас широкого его распространения и пропаганды, ибо в нем сформулированы цели и задачи нашей партии. С этого дня мы должны работать, в полной мере следуя духу манифеста. В провинциях манифест должен стать руководящим началом деятельности всех членов партии. 

Второй важный вопрос — наши политические принципы. Никто из товарищей никогда не должен забывать их. Мы должны бороться за них до конца. С момента организации «Союзной лиги» и до свержения маньчжурской династии мы стремились провести их в жизнь и до сего времени от них не отступали, но мы не смогли еще добиться результатов, ибо действовали неорганизованно. У нас не было твердого плана, и каждый член партии работал на свой страх и риск. Вот почему мы провели реорганизацию партии. Мы созвали настоящий конгресс, чтобы учесть наши прошлые ошибки, изыскать новые пути для более плодотворной работы и усилить нашу партийную дисциплину. Теперь реорганизация партии произведена, и мы должны с новой энергией приступить к осуществлению наших принципов, которые народ всецело поддерживает... Если мы сумеем осуществить их до конца, победа близка. 

Третий важный вопрос — политическая программа. Мы обязаны провести в жизнь три принципа, это поможет нашему угнетенному народу, для которого мы призваны работать. Конкретно программу мы можем изменить, если это будет необходимо, но принципы наши неизменны. Возможно, явится необходимость внести в программу еще и другие важные пункты или исключить некоторые из принятых теперь пунктов, все это мы [83] сможем решить на будущем конгрессе, а до его созыва мы обязаны проводить в жизнь постановления Первого конгресса полностью и без всяких изменений. Никто по своему усмотрению не имеет права менять программу партии. Подготовка манифеста и программы, принятых Первым конгрессом, потребовала много работы и времени, и нам кажется, что эти документы вполне соответствуют духу нашей реорганизации. Если же кто-нибудь находит необходимым внести поправки, он должен подготовить свои предложения к следующему конгрессу. Прежде наша деятельность дезорганизовывалась нами самими, каждый поступал по-своему, и поэтому мы до сих пор не смогли добиться успехов в нашей борьбе. С этого дня все товарищи должны работать сообща и дисциплинированно, как в армии. Если командир отдает приказ о наступлении, то, несмотря на все опасности, ни одна часть не имеет права отступить, пока не получит нового приказа. Всякое неподчинение приводит к полной дезорганизации, и армия терпит поражение. Мы должны рассматривать партию как революционную армию, подчиняющуюся строгой дисциплине. Настоящий конгресс, завершивший полную реорганизацию нашей партии, указал нам на реальную возможность победы при условии, что все его постановления будут проведены в жизнь. 

Товарищи, держите крепче знамя в руках! Вперед, за работу!» — так закончил свою речь Сунь Ят-сен. Затем он, указав на гоминьдановское знамя, призвал всех делегатов встать, и делегаты дружно совершили церемонию поклонения. 

Многоголосый хор провозгласил: 

«Первому конгрессу Гоминьдана десять тысяч лет!» 

«Партии десять тысяч лет!» 

«Китайской Республике десять тысяч лет!» 

На этом Первый всекитайский конгресс Гоминьдана закрылся. 

Первый конгресс Гоминьдана

9 декабря 1923 г. состоялось общее собрание районных организаций Гуанчжоу, обсудившее устав этих организаций и вопрос о создании местных отделений Гоминьдана. [55] К этому времени уже функционировали 62 таких отделения. Число членов Гоминьдана увеличилось до 7780 человек. 

По решению ЦИК каждое отделение должно было иметь секретаря и организатора. Здесь, как и в Шанхае, обнаружилось немало политиканов, которые торопились организовывать фиктивные отделения, чтобы фальсифицировать выборы. Были случаи, когда в партию принимали по списку. Один профсоюзный активист, например, привел около 600 своих товарищей, заявив, что весь профсоюз, в котором он работает, вступает в Гоминьдан. В погоне за количеством гоминьдановцев генерал Ян Си-минь отдал такое своеобразное распоряжение подчиненным ему частям: все не вступившие в Гоминьдан должны в трехдневный срок представить письменное объяснение, по какой причине они не сделали этого до сих пор и как скоро намерены сделать. 

Чэнь Ду-сю с первых шагов сотрудничества компартии с Гоминьданом полностью отдавал в руки последнего руководство национально-освободительной революцией в стране, он даже ничего не предпринял, чтобы ввести представителя ЦК КПК в Шанхайское бюро ЦИК Гоминьдана. 

ЦК КПК выступил с воззванием, в котором коммунистам предлагалось всячески содействовать реорганизации Гоминьдана, посылать представителей для организации новых отделений Гоминьдана, создавать объединенные комиссии в уже существующих отделениях, принимать активное участие в выборах делегатов на конгресс. После этого началась интенсивная работа компартии в Шанхае. 

На собрании 9 декабря было наконец решено выделить в Шанхайское бюро Гоминьдана представителя ЦК КП. 

При активном участии Коммунистической партии Китая и левых революционных руководителей Гоминьдана, таких, как Ляо Чжун-кай, Гоминьдан постоянно организационно укреплялся, численно рос и превращался в партию блока рабочих, крестьян, городской мелкой буржуазии и национальной буржуазии. 

Подготовка к конгрессу, предварительные меры по реорганизации — все это всколыхнуло и разбудило дремавшие силы партии Сунь Ят-сена. Политическая жизнь [56] повсюду забила ключом, особенно это относится к Гуанчжоу, куда каждый день прибывали новые делегаты. 

Вместе с тем при подготовке конгресса было допущено много ошибок. 

ЦИК постановил, что делегатом может быть только тот, кто после конгресса поедет работать в местную организацию независимо от того, назначен он председателем отделения или избран. Но гоминьдановцы-эмигранты, выходцы из четырех провинций (Юньнань, Гуанси, Хунань и Цзянси), попросили, чтобы им предоставили право выбрать своих делегатов в Гуанчжоу. Сунь Ят-сен согласился. Тем самым постановление ЦИК было нарушено, потому что многие эмигранты вовсе не собирались серьезно работать на местах. Затем с аналогичной просьбой обратились к Сунь Ят-сену хунаньцы, фуцзяньцы и аньхуэйцы. Отказ получили лишь последние. 

Среди хунаньцев, которых в Гуанчжоу оказалось очень много, возникли разногласия. Политиканы покупали голоса. Все это вызвало немало протестов, недоразумений, путаницы. 

Сунь Ят-сен настаивал, чтобы комиссия по подготовке манифеста и программы Гоминьдана зафиксировала в этих документах общенациональный или конструктивный характер правительства. Дело в том, что дипломатический корпус считал правительство Сунь Ят-сена местным и упорно отказывался признать за ним статус национального правительства Китая. 

Упорная борьба развернулась вокруг программы Гоминьдана. Коммунистам и левым гоминьдановцам противостояли правые — сторонники старых форм национально-освободительной борьбы, принимавшие все меры к тому, чтобы затушевать принципиальные разногласия. Предложения коммунистов были сформулированы по следующему плану: 

1. Анализ опыта прошлого с раскрытием причин поражений национальной революции начиная с 1911 г. до настоящего времени (отсутствие руководства партии, политической программы, рассчитанной на поддержку масс, партийной дисциплины и т. д.). 

2. Критика различных совершенно непригодных проектов, выдвинутых некоторыми группами, партиями и отдельными влиятельными лицами («конституционалистами [57] «, «федералистами» и др.). Критика предложения о создании «делового правительства» под опекой иностранцев и т. д. 

3. Конкретное указание на то, какой дальнейший путь предлагает избрать Гоминьдан как политическая партия, стремящаяся к захвату государственной власти. ЦК КПК отмечал: «Гоминьдан должен открыто заявить, на каких принципах будет создана будущая власть. Программу Гоминьдана подготовить сейчас невозможно, ибо программа партии составляется не механически, а является итогом идеологической борьбы и партийной работы. Проект программы можно будет представить к следующему конгрессу. Но даже если сейчас нельзя выработать программу, то, по крайней мере, перед настоящим конгрессом должны быть ясно и отчетливо сформулированы основные политические принципы Гоминьдана — национализм, демократизм, социализм. 

Вместе с тем Гоминьдан должен уже сейчас иметь какую-то минимальную программу или платформу, на основе которой он был бы готов объединиться с любой политической группой, ее разделяющей. Иначе говоря, необходимо сформулировать программу-минимум на текущий момент». 

Конгрессу предстояло решить все эти вопросы. 

Еще первому заседанию Шанхайского бюро ЦИК был представлен первый проект программы. На его обсуждение был потрачен целый вечер. Активное участие в дискуссии приняли Ляо Чжун-кай, Цюй Цю-бо, Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь. 

Затем в Гуанчжоу «комиссия четырех» (Ляо Чжун-кай, Бородин, Ху Хань-минь, Ван Цзин-вэй) в присутствии Цюй Цю-бо потратила 15 часов на горячие споры по программным вопросам. 

Когда формулировался текст манифеста Гоминьдана, Ван Цзин-вэй упорно стремился заменить термин «крестьянские и рабочие массы» более неопределенными понятиями — «массы», «народ» и т. д. По его настоянию появилось в манифесте и такое положение: «Китайские рабочие известны всему миру своим трудолюбием...» — поэтому-де они и должны получить в виде награды улучшение своего материального положения. 

В проекте манифеста излагались причины поражений китайской революции и давалось новое толкование [58] трех народных принципов. Принцип национализма, провозглашал манифест, означает: для всех классов общества борьбу с империализмом, для буржуазии и рабочих развитие национального хозяйства, для рабочих к тому же и избавление от эксплуатации, для национальных меньшинств создание Китайской Республики, в пределах которой все они будут иметь право на самоопределение. 

В манифесте ясно говорилось, что интересы безземельного и малоземельного крестьянства и рабочих одинаковы по всей стране, поэтому именно эти классы являются основной революционной силой. Гоминьдан обещал оказывать поддержку экономическим требованиям этих классов и призывал их поддержать революционную программу партии. Это четкое определение движущих сил революции было самым важным достижением нового программного документа Гоминьдана. Главным противником включения этого положения в проект манифеста был Ван Цзин-вэй. Он всячески стремился отвести крестьянству и рабочим в революции лишь роль лояльного союзника, который будет награжден чашкой риса после того, как Гоминьдан станет у власти. 

Принцип народного благоденствия сводился к национализации готовых для этого предприятий, проведению земельной реформы и введению рабочего законодательства. 

При обсуждении этого пункта в комиссии возникли большие разногласия. В проекте манифеста говорилось, что государство, организованное Гоминьданом, когда он будет у власти, должно предоставить безземельным крестьянам и арендаторам землю, но составители проекта ни словом не обмолвились о том, откуда же государство возьмет эту землю. 

В своем заявлении на заседании комиссии в присутствии Сунь Ят-сена М. М. Бородин предлагал создать фонды из земель крупных землевладельцев и тех собственников, которые не работают на земле, а занимаются торговлей или являются государственными служащими и обирают крестьян при помощи денежной или натуральной ренты. Бородин доказывал, что государство должно оказать помощь крестьянству в создании сети оросительных каналов, освоении новых земель и т. д. Он говорил, что, хотя эти мероприятия, возможно, не [59] понравятся некоторым членам Гоминьдана, они будут с радостью приняты лучшими людьми партии и послужат базой для развертывания агитации и пропаганды в массах. 

У левых гоминьдановцев существовали еще в то время иллюзии насчет западных демократий и их позиции по отношению к китайской революции. Необходимо было на фактическом материале убедительно доказать им нелепость подобных заблуждений. 

Гоминьдановцы заявляли сначала, что конституционные идеи программы они заимствуют у «передовых демократий» и только прибавляют к ним кое-что свое, китайское. Гоминьдан, говорили они, в своей революционной борьбе помимо союзников внутри страны ищет друзей и за ее рубежами. Бородин прямо поставил вопросы: «Кто же эти зарубежные союзники? С какими нациями и государствами вы хотите идти рука об руку? А если обратиться к отдельной стране, например Англии, то с кем вы пойдете: с лордом Керзоном, с Ллойд Джорджем, с Рамзеем Макдональдом, с коммунистами? — Все они представители нации. Кто из них олицетворяет настоящую демократию?» 

На заседании комиссии 15 января М. М. Бородин снова спрашивает: «С какими нациями вы собираетесь идти вместе? Вы говорите, что окружение враждебно настроенных империалистических держав мешает вам выступить с заявлением о едином фронте с революционной Россией, и хотите спрятаться за расплывчатым термином «государства и нации». Но достаточно прочесть манифест Гоминьдана, чтобы понять, что вы собираетесь бороться против империализма. Нации и государства делятся на угнетенных и угнетающих. С какими из них собираетесь вы идти рука об руку?» 

Комиссией была принята следующая формулировка: «Базируя национально-революционное движение на поддержке широких народных масс своей страны, Гоминьдан в то же время считает необходимым образование общего фронта против империализма и его влияния в Китае с национально-революционным движением других угнетенных стран и тем мировым революционным движением, которое имеет общую с нашей партией цель — бороться за освобождение колониальных и полуколониальных стран». Сунь Ят-сен считал такую формулировку [60] несвоевременной тактически. Он полагал, что Англия никогда не потерпит в платформе Гоминьдана пункта, который прямо ударяет по ее интересам в Индии, а Франция «со всеми ее радикальными политическими элементами» ополчится на Гоминьдан за этот пункт как направленный против ее владычества в Аннаме. Смысл этого пункта, по мнению Сунь Ят-сена, заключался в том, что Гоминьдан должен был помогать народам Кореи, Индии, Аннама и т. д. Но ведь их положение, говорил он, гораздо легче нашего: у корейцев, индийцев, аннамитов один хозяин — это все-таки лучше, чем множество хозяев, которые раздирают на части Китай. Не добившись еще национального единства Китая, не накопив сил для отпора империалистам в Китае, нельзя выступать с заявлением, рассчитанным лишь на проблематичную поддержку английского рабочего движения или французских социалистов и радикалов. Сунь Ят-сен так аргументировал свое мнение: если во время таможенного конфликта гонконгскому генерал-губернатору удалось удержать английское министерство иностранных дел от решительных мер и добиться даже отзыва английского консула из Гуанчжоу, то подобного рода заявление, сделанное Гоминьданом, все это подорвет. 

«Конечно, английский губернатор поступил таким образом только потому, — говорил Сунь Ят-сен, — что я пригрозил снова вызвать забастовку в Гонконге. Забастовка ведь однажды уже полностью парализовала Гонконг. Надо вам сказать, мои угрозы не основаны на уверенности, что действительно можно было бы снова вызвать движение среди гонконгских рабочих. Вместе с тем лично я стою полностью на точке зрения единого фронта национально-революционного движения всех угнетенных стран, по этому поводу неоднократно высказывался и, между прочим, написал в Японию письмо в этом духе...» 

В конце концов позиция Сунь Ят-сена была сформулирована им так: «Вполне высказываясь в пользу единого фронта национально-революционного движения угнетенных стран, я тем не менее нахожу включение такого заявления в новую платформу Гоминьдана сейчас несвоевременным. Когда настанет момент для такого заявления, я безусловно выскажусь в его пользу». 

Как известно, Сунь Ят-сен еще раньше пришел к [61] выводу о необходимости союза с Советской Россией, и эту политическую установку он провозгласил на Первом конгрессе Гоминьдана. 

18 января 1924 г. на заседании коммунистической фракции был в основном одобрен проект манифеста Гоминьдана. Поправки были внесены только по земельному вопросу и по вопросу о национальных меньшинствах. 

Утром 20 января в Гуанчжоу под председательством Сунь Ят-сена открылся Первый конгресс Гоминьдана. В его работе приняли участие около 160 делегатов, съехавшихся из всех провинций Китая, и китайских эмигрантов из стран Юго-Восточной Азии. 

Порядок первого дня был следующий: 

1. Церемония открытия. 

2. Вступительная речь Сунь Ят-сена. 

3. Выборы президиума. 

4. Доклад Сунь Ят-сена о положении в Китае и о реорганизации Гоминьдана. 

5. Манифест Гоминьдана. 

6. Выборы комиссии для разработки манифеста. 

7. Формирование правительства. 

Церемония открытия состояла в том, что вставшие с мест делегаты отвесили три поклона знамени Гоминьдана и один поклон Сунь Ят-сену, после чего оркестр исполнил гимн. 

После поздравительных речей делегатов с мест и приветствия от имени гуандунских гоминьдановских организаций Сунь Ят-сен выступил с приветствием конгрессу. «Спасти страну призван Гоминьдан, — сказал он. — Только создав сильную организацию, могущую выдвинуть правительство и сместить его в случае необходимости, способную проводить в жизнь революционные принципы, Гоминьдан сможет выполнить свою задачу. Революция в Китае не закончилась. Но независимо от воли отдельных личностей или группировок революция будет продолжаться, пока ее задачи не будут выполнены. Гоминьдан принимает деятельное участие в революции, но до сего времени в его рядах не было строгой дисциплины, хорошей организации и, что очень важно, его программа не была популярна в народных массах. Теперь к нашей цели найдена более короткая дорога и мы сможем завоевать симпатии всего китайского [62] народа. Реорганизация партии на основах, более соответствующих современному моменту, даст нам возможность реорганизовать в дальнейшем китайское правительство. Понесенные Гоминьданом большие потери не являются результатом каких-то внешних причин, они произошли в результате ошибок, которые делались членами Гоминьдана, стремившимися главным образом удовлетворить свои личные интересы и не уделявшими внимания общим целям и задачам как партии, так и всего общества. Реорганизация Гоминьдана должна привести к тому, чтобы его члены отказались от личного блага и принесли его в жертву нации». 

После своей речи Сунь Ят-сен обратился к делегатам с предложением избрать президиум. Его предложение было принято единогласно. 

Сунь Ят-сен тут же перечислил намеченных им лиц: Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь, Се Чи, Линь Сэнь, Ли Да-чжао (коммунист, делегат Пекина) и др. 

В это время к зданию, где заседал конгресс, подошли первые колонны районных гоминьдановских организаций г. Гуанчжоу. Для встречи демонстрантов были избраны три делегата. 

В тот же день в два часа дня состоялось второе заседание. Сунь Ят-сен выступил со своим основным докладом. 

Содержание этого доклада свелось к следующему. После поражения первой революции положение в Китае стало таким, что всякий имеет право бросить Гоминьдану обвинение в разрушительной работе, но при этом нельзя упускать из виду условия, в которых была совершена попытка изменить жизнь Китая и улучшить положение народа. Гоминьдановцы были обмануты монархистами и Пекинским правительством. Нанкинское республиканское правительство продержалось всего три месяца, после чего власть перешла к Юань Ши-каю. Естественно, что за этот короткий срок не было возможности совершить коренные преобразования, а Юань Ши-кай свел на нет даже ту работу, которая все-таки была выполнена. 

Во время революции в Гоминьдан вступили многие «мандарины». Формально они считали себя последователями идей Гоминьдана, на самом же деле мешали партии работать. Нельзя возлагать на Гоминьдан ответственность [63] за настоящее тяжелое положение Китай. Партия всеми силами стремилась добиться успеха, но внешние и внутренние причины всякий раз отбрасывали ее назад. В ходе первой революции народ поддерживал Гоминьдан, а теперь некоторые склонны обвинить нас в настоящем тяжелом положении Китая. Это говорит только о том, что наша партия не выполнила своей задачи и ответственность ее весьма велика. 

Если мы посмотрим на Советскую Россию, победоносно осуществившую революцию, и сравним организацию Коммунистической партии большевиков с нашей, то наши недочеты и ошибки станут сразу понятны нам. Каждому будет ясно, что, если мы решили победить, нам необходимо реорганизовать партию. Советская Россия должна служить нам примером. Если мы сможем в наших условиях реорганизовать Гоминьдан по образцу правящей партии Советской России, положение Китая коренным образом изменится. 

Нам нужно создать дисциплинированную партию, нужно дружно работать, отбросив все личные интересы, стойко переносить все невзгоды и посвятить себя одной цели — спасению Китая. 

Окончив доклад, Сунь Ят-сен попросил секретаря зачитать выработанную ЦИК программу Гоминьдана, т. е. манифест, принципы Гоминьдана и три политические установки. 

Затем Ляо Чжун-кай предложил поручить Сунь Ят-сену назначить комиссию из девяти человек для детального рассмотрения и внесения поправок и добавлений в проект программы. 

Против новой программы никто не выступал, дебаты неожиданно разгорелись по вопросу о составе и количестве членов комиссии. 

Сунь Ят-сен обещал представить список кандидатов на следующий день. Конгресс просил его сделать это немедленно. Сунь Ят-сен передал председательство Ху Хань-миню, а сам совместно с Ляо Чжун-каем, Ван Цзин-вэем и другими занялся подбором кандидатур в комиссию. 

Между тем слово было предоставлено докладчику по вопросу об организации правительства Линь Сэню. 

Доклад вызвал оживленные прения. Никто не высказался против организации правительства, дебаты шли [64] лишь о своевременности его создания. Некоторые предлагали отложить вопрос, другие — реорганизовать Гоминьдан, а потом уже приступить к формированию правительства и т. д. 

С большой речью вновь выступил Сунь Ят-сен. Он напомнил историю китайской революции и охарактеризовал роль, которую сыграл в ней Гоминьдан, рассказал о прежних попытках создания республиканского правительства. 

«В революции, — говорил Сунь Ят-сен, — нужно действовать открыто, и она должна непременно иметь руководящий политический орган. Весь мир должен знать, за какое правительство мы боремся. В основу деятельности правительства будут положены принципы Гоминьдана. Мы развернем самую широкую пропаганду в массах, и тогда они сами потребуют создания нового правительства в противовес Пекинскому правительству милитаристов. 

Посмотрите на Советскую Россию. Партия русских коммунистов осуществила революционные принципы и создала самую демократическую в мире конституцию. Молодая республика России была окружена врагами, но партия коммунистов в противовес контрреволюционным правительствам Колчака, Деникина и другим создала революционное правительство, вокруг которого объединился весь народ. Многие, вероятно, думают, что я слишком часто хорошо говорю о Советской России, выступаю против тех, кто не хочет брать ее за образец. Они, вероятно, думают, что я оставил путь Гоминьдана и хочу идти по пути «советизации». Мы живем в опасное время, мы должны учиться урокам истории, результаты же русской революции видны всем, и мы должны брать с нее пример, если желаем создать сильную, организованную и дисциплинированную партию». 

Ван Цзин-вэй, открывая заседание на второй день работы конгресса, сообщил, что Сунь Ят-сен занят неотложными делами и присутствовать не сможет. Председателем был избран Линь Сэнь. 

В этот день конгресс заслушал доклад Тань Пин-шаня о деятельности ЦИК и доклады местных организаций. Затем состоялось троекратное чтение по параграфам проекта манифеста Гоминьдана. Слово взял появившийся в зале Сунь Ят-сен. [65] 

«Чтение доклада о работе комиссии закончено, — сказал он, — но прежде чем приступать к голосованию, я хочу откровенно заявить, что этот вопрос требует еще многих разъяснений. В манифесте изложены принципы нашей партии, к ним нужно отнестись с большой серьезностью. Прежде всего необходимо выразить единодушное согласие с ними, и только после этого можно говорить о манифесте Гоминьдана в целом. Я знаю, что среди старых и новых членов партии многие не понимают наших принципов, и если они их не поймут и теперь, то в будущем неизбежны распри. Чтобы этого избежать, я хочу остановиться на этом вопросе подробнее. 

Два года тому назад многие пекинские студенты, не понимавшие принципа народного благоденствия (социализма), увлеклись принципами коммунизма и начали вести коммунистическую пропаганду. Они были уверены, что коммунизм — это новое учение, а принципы Гоминьдана — старое. С другой стороны, многие гоминьдановцы старого поколения считают, что коммунизм — очень опасное учение, и поэтому ведут против него борьбу и не желают работать с коммунистами. Студенты, в свою очередь, отказываются работать с такими гоминьдановцами. Молодые члены Гоминьдана сначала увлекались новизной, они сочувствовали русской революции и коммунизму как самому последнему типу социализма. Они даже ездили в Россию, чтобы учиться коммунизму, но русские товарищи разъясняли им, что в Китае нужно вначале бороться за национальную революцию, т. е. выступать за национальное освобождение страны, и что коммунистам нужно работать совместно с Гоминьданом. 

Убедившись в справедливости этих доводов, молодые товарищи изменили свое отношение к Гоминьдану и решили войти в нашу партию для совместной работы, но старые наши кадры все еще боятся, что вошедшие в Гоминьдан коммунисты взорвут его изнутри. К моему удивлению, эти товарищи совсем не понимают принципа народного благоденствия, да и понять его не хотят. 

Недавно я получил несколько телеграмм от гоминьдановцев из стран Юго-Восточной Азии, в которых они спрашивают меня, не стала ли наша программа коммунистической. Если стала, то они грозят выйти из [66] Гоминьдана. Именно эти телеграммы заставили меня сегодня прийти на конгресс. 

Почему они посылают нам подобные телеграммы? Потому что они живут за границей, читают иностранные газеты, обмануты иностранной пропагандой. Иностранцы, живущие в колониях, озлоблены против Советской России. Они боятся, что пример России нанесет им сокрушительный удар, и ведут против нее самую ожесточенную пропаганду. Наши соотечественники в колониях дышат злобной по отношению к Советской России атмосферой. Они не понимают происшедших там изменений и поэтому думают, что реорганизация Гоминьдана на принципах Коммунистической партии для нас — смерть. Шесть лет тому назад положение революционной России было очень тяжелым, но теперь парламенты Англии, Франции и Японии готовятся признать Советскую Россию. Очевидно, Советское правительство не тигр и людей не ест. Все страны теперь не боятся Советской России, почему же мы должны ее бояться? Если бы наша партия восприняла принципы коммунистов, это было бы неплохо, но принципы Гоминьдана для Китая больше подходят, чем принципы Российской Коммунистической партии. Наши принципы вмещают в себя идеи социализма, коллективизма и коммунизма. Старым членам Гоминьдана нечего бояться принципов русского коммунизма. 

Я надеюсь, что члены Гоминьдана поймут, что между нашими принципами и принципами коммунизма нет большой разницы, не станут предаваться пустым страхам, а будут упорно работать на пользу партии и родины». 

Закончив под громкие аплодисменты свою речь, Сунь Ят-сен заявил, что за поздним временем голосование манифеста откладывается до следующего дня, и закрыл заседание. 

В повестке третьего дня работы конгресса были следующие вопросы: 1) об уставе партии (докладчик Сунь Фо); избрание комиссии для разработки устава; 

2) о партийной дисциплине (докладчик Ху Хань-минь); 

3) о военном положении и о таможне (докладчик Ван Цзин-вэй). 

Эти вопросы повестки активного обсуждения не вызвали. [67]

* * *

На четвертый день заседание конгресса открылось с опозданием. Ван Цзин-вэй сообщил, что Сунь Ят-сен присутствовать не сможет. Председателем был избран Ху Хань-минь. 

Конгресс заслушал доклад о пропаганде и прессе. 

К концу доклада в зале появился Сунь Ят-сен. Он был явно чем-то встревожен, едва отвечал на приветствия делегатов. Заняв председательское место, Сунь Ят-сен по окончании доклада предложил избрать комиссию для разработки плана пропаганды и организации прессы. На этом утреннее заседание закрылось. 

23 января днем, когда проект манифеста Гоминьдана должен был быть представлен конгрессу для утверждения, Сунь Ят-сен под давлением своих правых советников решил его изъять и заменить программой, написанной им для национального правительства. Эта программа совершенно не затрагивала современного политического положения в Китае, не указывала никаких конкретных путей борьбы и содержала ряд явно утопических идей. Существует следующая интересная запись М. М. Бородина об этом критическом моменте в работе конгресса Гоминьдана. 

«23 января днем Сунь Ят-сен прислал нарочного с просьбой приехать к нему. Он встретил меня в секретариате конгресса. Первый его вопрос был таков: не лучше ли изъять манифест Гоминьдана и вместо него представить программу, написанную им для национального правительства, которое будет сформировано на конгрессе. Против этой программы правые ничего не имели бы; наоборот, они бы ее приветствовали как самое лучшее средство избавиться от тех проклятых вопросов, которые выдвигались в проекте манифеста Гоминьдана. В программе (провозглашалось намерение правительства удовлетворить четыре главные потребности народа: в пище, одежде, жилье и транспортных средствах. В программе нет ни слова о том, что такое «народ», интересы которого собирается защищать правительство, какими путями можно этого всего добиться, какие должны быть созданы условия в Китае для осуществления этой утопии. Поэтому программа, конечно, с радостью была бы [68] принята мелкобуржуазными гоминьдановцами как в самом Китае, так и за границей, где обуржуазившиеся гоминьдановцы сейчас живут в страхе, что партия выскажется против империализма и этим повлечет за собой их изгнание из Юго-Восточной Азии.

Возникает вопрос: почему они попросту не выходят из Гоминьдана, чтобы хоть не мешать национально-освободительной борьбе? Нет, говорят они, как можно выйти из Гоминьдана, в котором они числятся по 20 лет. Это было бы нарушением «почитания предков». На деле под этим «почитанием предков» кроются определенные корыстные цели. Дело в том, что всевозможные пройдохи, политические дельцы, прикрываясь именем Гоминьдана, собирают среди живущих за границей китайцев огромные средства для «борьбы за независимость». В одной Канаде 10 тыс. китайцев, главным образом рабочих, поддерживают Гоминьдан. На самом деле в Китай на нужды революционной борьбы попадает очень малая доля этих средств. Все доходы Гоминьдана оказываются в карманах пройдох. Покуда можно обирать китайцев за границей, ничем не рискуя, т. е. покуда Гоминьдан увлекается всякими утопиями, не представляющими никакой опасности для империалистов (а стало быть, последние ничего не имеют против Гоминьдана), эти пройдохи очень довольны. Но с того дня, когда Гоминьдан в своей платформе ясно и определенно скажет, что он будет вести борьбу за национальную независимость Китая, неизбежно наступит конец легкой наживе гоминьдановских авантюристов за границей.

Таким образом, понятно, почему заграничные гоминьдановцы, не массы, а их руководители, приехавшие на конгресс — чиновники, а также торговцы, помещики, ухватились за изложенную правительственную программу. Они сделали все от них зависящее, чтобы склонить Сунь Ят-сена отказаться от проекта манифеста и заменить его этой программой. Они собирались каждый вечер на совещание. Забегали к Сунь Ят-сену с черного хода, стараясь его устрашить катастрофическими последствиями принятия манифеста. Их друзья из-за границы посылали в адрес Сунь Ят-сена телеграммы с выражением опасений, что Гоминьдан попал в руки большевиков, и т. д. Они даже успели произвести замешательство в рядах левых гоминьдановцев, испугавшихся [69] раскола. Это замешательство уже стоило важного пункта манифеста, в котором говорится о земельном фонде, слагающемся из земель крупных землевладельцев и т. д. Это была уступка правым в интересах формального единства. Довольные своим успехом в земельном вопросе, правые «работали» не покладая рук, чтобы похоронить весь проект манифеста.

Оправдались опасения, что и Сунь Ят-сен, следуя старой и пагубной линии «почитания предков», иначе говоря дружбе с людьми, числящимися в партии по 20 лет и отдававшими поклон его портрету каждый раз, когда они собирались, постарается избежать трений и согласится снять проект манифеста, выставив программу правительства.

Момент был критическим. Изъятие проекта манифеста означало бы, что конгресс собрался без всякой пользы, что по-прежнему господствует пустопорожняя фразеология Гоминьдана.

На поставленный мне Сунь Ят-сеном вопрос я, разумеется, ответил, что считаю замену манифеста программой недопустимой. Переубедить Сунь Ят-сена в чем-нибудь, вообще говоря, трудно. Между тем в своей программе он исходит не из конкретных задач национально-революционного движения, а из той перспективы, которая ожидает это. движение через сто лет. Я сказал Сунь Ят-сену, что программа нуждается в доработке, что ее следовало бы опубликовать, но ни в коем случае не смешивать с манифестом конгресса, в котором впервые более или менее ясно говорится о непосредственных задачах партии и о том, как партия себе представляет свои политические принципы. Я полагал, что если правительственная программа сама по себе никакой пользы не принесет, то во всяком случае и вреда от нее не будет. Если же манифест Гоминьдана будет принят конгрессом, то именно он станет базой для развития национально-революционного движения Китая с действительно революционным Гоминьданом во главе. Утопическая правительственная программа не имеет практического значения, манифест же как документ, отвечающий на жизненные вопросы Китая, станет руководящим и решающим документом движения...

После продолжительной беседы, в ходе которой я приводил самые различные аргументы, Сунь Ят-сен [70] решил дело в пользу манифеста с тем, чтобы правительственная программа тоже была напечатана.

Этому решению Сунь Ят-сена способствовало еще одно важное обстоятельство, которое тоже было предметом нашей беседы. Дело в том, что в газетах была напечатана беседа между Сунь Ят-сеном и американским послом Шерманом. Последний после трехчасового разговора с Сунь Ят-сеном опубликовал только то, что можно было использовать в интересах американского вмешательства в дела Китая, скрыв остальное. Сунь Ят-сен, в частности, заявил Шерману, что он возьмет таможню силой, даже если бы ему пришлось воевать со всеми державами. Шерман обещал содействовать полюбовному разрешению вопроса о передаче таможенных излишков Гуанчжоускому правительству при том условии, что оно употребит их только на улучшение судоходства и фарватера реки, а не на военные нужды. С этим Сунь Ят-сен согласился, но упрекал Шермана, да и вообще иностранные державы, в несправедливом отношении к Китаю. «Они ведут борьбу со мной и с моим правительством, — говорил Сунь Ят-сен, — отказывая в том, что принадлежит нам по праву, в то время как они поддерживают дуцзюней, вместо того чтобы в соответствии с решением Вашингтонской конференции своим вмешательством разоружить их». Он говорил Шерману, что готов участвовать в конференции круглого стола для обсуждения создавшегося положения при условии, если все разоружатся, оставив только полицию для охраны порядка. Из всего этого посол Шерман опубликовал только отрывки, которые могли создать впечатление, будто Сунь Ят-сен высказался за вмешательство иностранцев в китайские дела с целью разоружения дуцзюней и т. д.

— Как вы думаете, — спрашивал Сунь Ят-сен, — какое впечатление такое заявление, сделанное от моего имени, может произвести? И что следовало бы сделать, чтобы исправить положение?

На это я ответил, что его молчание теперь означало бы подтверждение сделанного от его имени заявления о вмешательстве иностранцев и т. д., а стало быть, что ни один китайский патриот ему этого не простит. Это измена народу, даже если под вмешательством понимать разоружение дуцзюней империалистами, врагами Китая. [71]

Если же заявление является передержкой, извращением смысла его разговора с Шерманом, а я уверен, что оно так и есть, то надо немедленно выступить с опровержением. Одной из форм опровержения может быть выступление на конгрессе, в котором ясно и определенно говорилось бы о борьбе со всяким вмешательством империалистов во внутренние дела Китая, о борьбе со всякими их привилегиями и специальными правами, об отмене неравноправных договоров, навязанных вооруженной силой, и т. д. Тут Сунь Ят-сен имел бы прекрасный случай рассеять всякие домыслы насчет его соглашательства с иностранцами и поддержки иностранной интервенции в Китае. Это его выступление было бы напечатано во всем мире, и тогда стремление американского посла Шермана использовать имя Сунь Ят-сена для империалистических домогательств в Китае потерпело бы постыдное фиаско.

Я снова и снова ставил перед Сунь Ят-сеном вопрос: как долго он еще будет питать иллюзию, что китайский народ может получить какую-нибудь помощь от США, Англии или Японии? Не ждал ли он уже чересчур долго этой поддержки и не пора ли подвести итог прошлому, полному иллюзий и провалов, и перейти к новым путям?

— Вам предстоит решить, — говорил я Сунь Ят-сену, — будете ли вы добиваться соглашения между угнетенным Китаем и другими угнетенными странами, с одной стороны, и империалистическим миром — с другой, или же будете бороться за права тех, кто прав. Если бы мы с вами беседовали не сейчас, а до мировой войны и победы русской революции, то вы могли бы себе представить борьбу за права угнетенных стран в виде борьбы маленького кружка идеалистов, затерянного где-нибудь за границей и лишь мечтающего о сражении с империализмом. В настоящее время речь идет о революционном движении в мировом масштабе. Вас поддержат 150 миллионов советских людей, немецкий народ, чья страна доведена тоже до состояния полуколонии, вас поддержит Турция, только что добившаяся самостоятельности, но не располагающая какой-либо гарантией от разгрома в случае победы империализма над всем остальным миром. Почувствуют в вас борца за дело угнетенных национальностей народы Персии, Индии и других стран Азии. Одним словом, вам предстоит решить [72] вопрос: пойдете ли вы с национально-революционным движением всего мира или же будете по-прежнему убеждать Шермана в его несправедливости по отношению к Китаю и даже ждать от него или представителей других подобных США стран вмешательства в дела Китая.

Сунь Ят-сен кивал головой и выказывал другие знаки одобрения. Когда наша беседа кончилась, он пожал мне руку, сошел вниз и занял место председателя. Он великолепно провел доклад комиссии по манифесту Гоминьдана и оживленные дебаты. Конгресс одобрил проект манифеста. Сунь Ят-сен голосовал за него первым».

Приведенные записи М. М. Бородина были сделаны им в ходе напряженной борьбы за манифест Гоминьдана, поэтому они носят местами печать полемической, в какой-то мере субъективной оценки действий Сунь Ят-сена. Но эти записи тем не менее ценный документ эпохи, отражающий честное отношение Сунь Ят-сена к революционной борьбе. 

Всю свою жизнь Сунь Ят-сен отдал преобразованию Китая, действительно всеми силами до последнего дня жизни служил родине. Мы видим, что в борьбе за манифест Гоминьдана у Сунь Ят-сена были колебания, но они не помешали ему найти правильное решение и проводить в жизнь новую программу Гоминьдана, от которой он уже не отступал. 

Вернемся к заседанию конгресса Гоминьдана 23 января, посвященному обсуждению проекта манифеста. С докладами выступили Ху Хань-минь и Дай Цзи-тао. 

В прениях первым слово взял Ляо Чжун-кай. 

«Я нахожу, — сказал он, — что выработанный проект манифеста ясен и понятен. Это продукт тщательной и серьезной, продуманной работы. Наша новая политическая программа указывает цели, за осуществление которых мы будем бороться. В ней изложены наши принципы. В отличие от других партий Гоминьдан отныне будет иметь программу, выработанную конгрессом партии. Программа показывает нам, что мы в состоянии сделать и чего при настоящих условиях мы можем добиться. Мы ничего не внесли в нее невыполнимого. Наша программа выражает чаяния всего китайского народа, и я надеюсь, что общими усилиями мы проведем ее в жизнь полностью». [73] 

Последние слова Ляо Чжун-кая сопровождались шумными аплодисментами. 

Кто-то из делегатов потребовал передать проект еще раз в комиссию, но он остался в одиночестве. Остальные предложения свелись лишь к изменению нескольких пунктов. 

После обсуждения поправок Сунь Ят-сен обратился к конгрессу: «Пусть все, кто находит манифест приемлемым, поднимут руки!» 

Новый манифест Гоминьдана был принят подавляющим большинством голосов. В зале раздались бурные аплодисменты. 

После этого Сунь Ят-сен обратился к конгрессу с речью, основное содержание которой сводилось к следующему. 

Манифест, представленный в окончательном виде комиссией, единодушно принят конгрессом. Отныне не только делегаты конгресса, но и все члены Гоминьдана должны работать в соответствии с этим манифестом для достижения революционных целей нашей партии. 

Появление манифеста Гоминьдана — огромное событие для национально-революционного движения не только нашей страны, но и всех угнетенных народов. Это означает, что мы вступаем в новый период истории нашей партии и что мы должны применять новые методы в политической борьбе. 

До сих пор нашей партии не хватало сплоченности и настойчивости в выполнении поставленных задач. Отныне мы пойдем другой дорогой по пути к победе. 

Действительно, мы свергли маньчжурскую династию, но вскоре после этого пошли на соглашение с реакционными силами, убивая этим революцию. Мы поднялись против контрреволюции с оружием в руках, но в этой войне забыли даже самое слово «революция». В ходе борьбы за временную конституцию в Гуандуне или в Сычуани не было и намека на «революцию». Поэтому не удивительно, что даже Цао Кунь и У Пэй-фу могли объявлять себя сторонниками временной конституции. 

Снова и снова мы шли на соглашения и делали уступки врагам национально-революционного движения. Если партия в тяжелой борьбе за свои революционные принципы, от осуществления которых зависят свобода, независимость и счастье народа, постоянно уступает и [74] идет на соглашение с врагами революции, если у нее не хватает сплоченности и настойчивости, — она никогда не добьется победы. 

Всем делегатам нужно тщательно изучить манифест Гоминьдана, понять его и распространять в широчайших народных массах. Народ должен узнать нашу программу и помочь нам в борьбе за дело нашей родины. Но прежде всего манифест должен внушить каждому члену Гоминьдана, что больше не будет никакого соглашательства, никаких уступок врагу. Лозунг партии — сплоченность и настойчивость в осуществлении наших революционных целей. 

Если подойти к манифесту более широко, то он означает, что мы начинаем борьбу с внутренним милитаризмом и иностранным империализмом. Для этой цели мы укрепляем единый фронт со всеми угнетенными народами. Мы боремся не только за освобождение китайского народа, но также и за освобождение других угнетенных народов, за уважение прав всех наций. 

Речь Сунь Ят-сена была встречена овацией делегатов. 

Принятый конгрессом манифест в первой части содержит характеристику политического и экономического положения Китая; во второй — изложение новых принципов Гоминьдана и в третьей — политическую программу Гоминьдана. 

«Перед полуфеодальным, зависимым от международного империализма Китаем, — говорилось в манифесте, — стоит задача путем антиимпериалистической, антифеодальной революции, на основе «трех народных принципов» в новой трактовке, данной самим Сунь Ят-сеном, объединить страну в демократическое государство». 

Принцип национализма подразумевал борьбу китайского народа за освобождение от империализма, а также полное равенство между всеми национальностями Китая. «Вся задача борьбы за национальное освобождение для широких масс сводится к борьбе против империализма... Для этого Гоминьдан должен всеми силами поддерживать организацию народных масс, развязывая таким образом национальную энергию. И только в глубокой связи Гоминьдана с массами Китая кроется залог достижения действительной национальной независимости страны». [75] 

Принцип демократизма означал предоставление широких политических прав народу. «Демократизм Гоминьдана, — говорилось в манифесте, — рассматривается не с точки зрения «врожденных прав человека» вообще, но с точки зрения революционной потребности Китая в настоящее время. Власть должна принадлежать только гражданам Республики, нельзя давать власти противникам революции. Точнее говоря, всеми правами и свободами должны широко пользоваться те люди и организации, которые стоят на платформе действительной борьбы против империализма, но эти свободы ни в коем случае не должны распространяться на тех людей и те организации, которые содействуют иностранным империалистам или их ставленникам в Китае». Таким образом, принцип демократизма также подразумевал антимилитаристскую и антифеодальную борьбу китайского народа. 

Принцип народного благоденствия предполагал наделение крестьян землей. «Поскольку Китай, — говорилось в манифесте, — страна земледельческая, где крестьянство страдает больше всех других классов, Гоминьдан требует, чтобы безземельные крестьяне и арендаторы получали от государства землю и средства для ведения хозяйства». 

Манифест требовал, «чтобы государство помогало безработным, создало рабочее законодательство с целью улучшения положения рабочих». 

Выдвигая задачу ограничения капитала, манифест предусматривал передачу государству принадлежащих китайцам или иностранцам тех предприятий, «которые монополизируют всю отрасль определенной промышленности или слишком велики, чтобы ими управляли частные предприниматели (например, банки, железные дороги, водные пути сообщения и т. д.)». 

В качестве программы-минимум во внешней политике манифест выдвигал требование ликвидации неравноправных договоров и заключения новых договоров с иностранными государствами на основе полного уважения суверенитета обеих сторон; во внутренней политике манифест требовал разграничить власть между центральным правительством и провинциями; ввести всеобщее избирательное право; предоставить народу свободу слова, собраний, союзов, печати, вероисповедания [76] и местожительства; наделить землей крестьянство; восстановить профсоюзы и т. д. 

Манифест влил новое содержание в программу реорганизованного Гоминьдана и дал ему в руки революционное знамя. 

Новые три народных принципа включали и три основные политические установки Сунь Ят-сена: союз с Россией, союз с Коммунистической партией и поддержку крестьян и рабочих. 

Утреннее заседание пятого дня работы конгресса открылось чтением приветственной телеграммы советского посла в Пекине Л. Карахана. Раздались громкие аплодисменты. Конгресс принял решение послать советскому представителю ответную телеграмму. 

Затем Сунь Фо сообщил, что из Англии получено сообщение о падении правительства консерваторов и назначении премьер-министром лидера лейбористской партии Рамзея Макдональда, который предложил признать Советскую Россию и признает также Гоминьдан. Единогласно было решено отправить приветственную телеграмму Макдональду.

* * *

Мы с Николаем Терешатовым приехали в Гуанчжоу 25 января 1924 г. 

В этот день на заседании конгресса Гоминьдана была объявлена скорбная весть о кончине В. И. Ленина. Город был в трауре. Сунь Ят-сен, питавший глубочайшее уважение к. великому Ленину, произнес на конгрессе речь, посвященную памяти вождя мировой революции. Присутствовавший при этом корреспондент Российского Телеграфного Агентства сообщил: «Во время доклада об уставе Гоминьдана доносятся слова команды: «Смирно!», и через несколько секунд в зал входят Сунь Ят-сен, тов. Бородин и министр иностранных дел У Чжао-шу. Все делегаты приветствуют вошедших. Сунь Ят-сен поднимается на трибуну, прерывает оратора и обращается к присутствующим с взволнованной речью, в которой сообщает о смерти Ленина. Его слова произвели потрясающее впечатление. Конгресс принял их с какой-то жутью, взоры всех устремились в сторону Сунь Ят-сена [77] и Бородина. В зале стояла полнейшая тишина, ни одна бумажка не зашуршала, ни одного звука не было слышно. Сунь Ят-сен говорил медленно, почти шепотом, чувствовалось, что он был глубоко потрясен». Действительно, слова о Ленине, произнесенные Сунь Ят-ееном на конгрессе, и сейчас поражают своей глубиной и искренностью. 

«За многие века мировой истории, — говорил Сунь Ят-сен, — появлялись тысячи вождей и ученых с красивыми словами на устах, которые никогда не проводились в жизнь. Ты, Ленин, — исключение. Ты не только говорил и учил, но претворял свои слова в действительность. Ты создал новую страну, ты указал нам путь для совместной борьбы, ты встречал на своем пути тысячи препятствий, которые встречаются и на моем пути. Я хочу идти по указанной тобой дороге, и хотя мои враги против этого, но мой народ будет меня приветствовать за это. Ты умер... но в памяти угнетенных народов ты будешь жить веками, великий человек». 

По предложению Сунь Ят-сена конгресс принял текст письма ЦК РКП (б) и Советскому правительству с выражением соболезнования по поводу смерти В. И. Ленина. «Труды Ленина, — говорилось в письме, — главного строителя новой России, в настоящий момент вдохновляют мысли и решения нашего конгресса, главная задача которого — превратить партию в национальную организацию, которая объединит Китай и добьется благополучия китайского народа в условиях демократического образа правления...». 

Конгресс Гоминьдана принял решение объявить трехдневный траур и перенести следующее заседание на 28 января. В дни траура состоялись митинги студентов, солдат, всего населения, проводились беседы о В. И. Ленине, о содержании нового манифеста Гоминьдана. 

Во время конгресса в Гуанчжоу происходили ожесточенные дискуссии. Для некоторых гоминьдановцев все еще был неясен вопрос, насколько правомерно участие коммунистов в Гоминьдане при условии сохранения организационной и политической независимости Коммунистической партии. Правые гоминьдановцы, вообще выступавшие против трех политических установок Сунь Ят-сена, распускали о коммунистах самые нелепые слухи. [78] 

Вполне естественно, что мы с Терешатовым сразу же окунулись в эти споры и дискуссии. Не проходило дня, чтобы мы не встречались с М. М. Бородиным и с китайскими товарищами. Они подробно рассказывали нам обо всем, что происходило на заседаниях и в кулуарах конгресса. 

Еще в первый день работы конгресса, на банкете, устроенном Сунь Ят-сеном для делегатов, один из них — Мао Цзу-цюань в своей речи сказал: «Если коммунисты принимают нашу программу, то они должны покинуть свою партию». Сунь Ят-сен тут же с полной убедительностью разъяснил ему, почему КПК входит в Гоминьдан. 

24 января в комиссии по разработке устава был поднят снова вопрос о коммунистической фракции в Гоминьдане. Профессор Шанхайского университета Хэ Ши-чжэнь внес предложение запретить членам Гоминьдана входить в другие партии. Многие возражали против этого предложения, и профессор вынужден был снять его. Ван Цзин-вэй все-таки предложил вынести этот вопрос на пленарное заседание конгресса. В частной беседе с Ли Да-чжао он сказал, что лучше выяснить все до конца на конгрессе, для чего Ли Да-чжао или кто-либо другой из руководителей КПК должен выступить с соответствующим заявлением. 

25 января состоялось заседание коммунистической фракции конгресса. Обсуждался один вопрос: следует ли выступить на конгрессе с официальным заявлением о принципах работы коммунистов в Гоминьдане? 

«Лучше высказать откровенно нашу позицию, — говорил на этом заседании Ли Да-чжао, — разъяснить, почему и для чего мы вступаем в Гоминьдан. Некоторые старые гоминьдановцы думают, что мы вступили в их партию, чтобы пользоваться их средствами и делать свое дело, отнять у них чашку риса, занять их место». 

Было принято предложение: в прениях по главному докладу затронуть вопрос о работе коммунистов в Гоминьдане. «Желательно это сделать в присутствии Сунь Ят-сена», — рекомендовал Бородин. 

«Конечно, нужно, чтобы Сунь Ят-сен высказал свою точку зрения, — согласился с Бородиным Ли Да-чжао. — Мы хотим добиться, чтобы Сунь Ят-сен сделал ясное заявление по этому вопросу. Мы вступаем в Гоминьдан, [79] чтобы помочь его реорганизации и развитию национально-революционного движения. Мы не намерены что-либо красть у Гоминьдана. Если у Гоминьдана есть какие-либо сомнения в этом, то они должны быть высказаны прямо. Сунь Ят-сену хорошо известна история вопроса о нашем вступлении в Гоминьдан и цели, которые мы преследуем при объединении». 

Было решено выступить с заявлением на седьмой день работы конгресса в присутствии Сунь Ят-сена. Для подготовки текста заявления выбрали комиссию из трех человек во главе с Ли Да-чжао. 

28 января на заседании конгресса слово было предоставлено Ван Цзин-вэю, который напомнил, что на предыдущем заседании он не смог закончить своего доклада об уставе в связи с приходом Сунь Ят-сена, сообщившего печальное известие о смерти В. И. Ленина. Теперь он, Ван Цзин-вэй, считает нужным добавить, что устав несколько раз обсуждался ЦИК и комиссией, избранной конгрессом. Были рассмотрены различные предложения или заявления по всем пунктам устава. 

Затем выступил некий Фын и заявил, что он все параграфы устава поддерживает, но не может согласиться с присутствием в Гоминьдане представителей других политических партий и поэтому предлагает добавить в устав пункт о том, что члены Гоминьдана не могут в то же время входить в другие партии. 

В зале поднялся шум. Председатель, водворив тишину, предоставил слово делегату-коммунисту Ли Да-чжао. 

«Я уполномочен дать товарищам некоторые разъяснения, — спокойно начал свое выступление Ли Да-чжао, — мы, члены Китайской коммунистической партии, в настоящее время входим в Гоминьдан, и это вызывает у некоторых удивление. Прежде чем вступить в Гоминьдан, мы несколько раз беседовали с Сунь Ят-сеном, которому заявили, что, как и большинство социалистической молодежи, готовы работать совместно с Гоминьданом. Наше заявление мы сделали открыто и честно. Мы исходили из того, что Китай в настоящее время находится в исключительно тяжелом положении. Для борьбы с феодалами-милитаристами необходимо иметь сильную революционную партию. Какая же партия может противопоставить свою организованность силе милитаристов? Мы пришли к выводу, что это по плечу только [80] Гоминьдану, который имеет свои твердые принципы, свою историю и своего вождя, могущего в настоящее время стать знаменем объединения всех национально-революционных сил Китая. Мы считаем, что, работая вне Гоминьдана и не имея еще достаточно крепкой организации, мы раздробили бы революционные силы, принесли бы только пользу врагу. Но, работая в Гоминьдане, мы поможем объединить все революционные силы вокруг вашей партии и вместе добьемся осуществления принципов Сунь Ят-сена, которые являются и нашими принципами. Вот почему мы вошли в Гоминьдан добровольно, без всякого с чьей бы то ни было стороны давления, вместе с вами будем бороться против милитаристов и освободим от них нашу измученную страну. 

Товарищам, которым непонятны были мотивы нашего вступления в Гоминьдан, теперь, я надеюсь, все будет ясно. Гоминьдан имеет свою дисциплину и устав, и, если кто-либо из вошедших в него не желает подчиняться этим нормам, партия всегда имеет право исключить такого человека из своих рядов». 

После выступления Ли Да-чжао слово взял представитель гоминьдановцев Тяньцзиня и в повышенном тоне заявил, что вопрос относительно устава можно считать решенным, но он тоже считает необходимым добавить предложенный пункт относительно членов других партий, ибо он не может представить себе члена партии, работающего сегодня тут, а завтра там. 

Многие делегаты говорили: если Сунь Ят-сен считает, что коммунисты признают его принципы и будут подчиняться уставу и дисциплине Гоминьдана, то нечего бояться их вступления в партию. 

Ван Цзин-вэй, в то время прикидывавшийся левым, также счел нужным поддержать эту точку зрения: «Мы знаем, как работают вошедшие в нашу партию коммунисты, и было бы полным абсурдом запрещать совместную с ними деятельность...». 

В заключение выступил Ляо Чжун-кай. 

«Я категорически против внесения в устав пункта, ограничивающего вступление в нашу партию членов других политических партий, — заявил он. — Я спрашиваю вас: революционная партия Гоминьдан или нет, и следует ли она принципам социализма? Пришло время понять, что только в единстве с другими революционными [81] партиями мы сможем победоносно завершить революцию. Почему мы должны запретить вступление в наши ряды желающим бороться вместе с нами и признающим нашу программу, тем более теперь, когда мы напрягаем все силы для победы. Мы обязаны во имя революции объединиться со всеми революционными силами нашей страны. Вы боитесь диспутов в нашей партии, но коммунисты входят не для диспутов, а для того, чтобы делать дело... Предложение, вызвавшее столько дебатов, вредно, и оно должно быть отклонено». 

После горячей речи Ляо Чжун-кая, прерывавшейся аплодисментами и одобрительными возгласами, состоялось голосование. 

Предложение о новом пункте в уставе было отклонено, за него голосовало лишь несколько делегатов. 

Так на Первом конгрессе Гоминьдана было официально оформлено его сотрудничество с Коммунистической партией Китая, активизировавшее борьбу Сунь Ят-сена, левого крыла Гоминьдана и всего народа против империализма и феодализма. 

Восьмой день заседания конгресса, на котором председательствовал Ли Да-чжао, был посвящен организационным вопросам. 

Девятый, заключительный день конгресса. Председательствует Сунь Ят-сен. Перед началом заседания в зал вносят две большие урны для голосования. 

Сунь Ят-сен сказал, что сегодня предстоят выборы ЦИК Гоминьдана. Кроме того, нужно обсудить еще некоторые дополнения к манифесту, предложенные за подписью 12 делегатов. 

Получивший слово Ляо Чжун-кай разъяснил, что имеется в виду дополнить манифест тремя требованиями: возвращение Китаю захваченных иностранцами концессий; возвращение таможни; передача Китаю сумм боксерской контрибуции на народное образование. Предложение большинством голосов было принято. 

Перед выборами ЦИК Ляо Чжун-кай объявил: «Ранее мы уже сообщали товарищам, что нами организована в Гуанчжоу военная школа. Чтобы вести пропаганду среди солдат, необходимо иметь кадровых офицеров, которых мы теперь сможем готовить. Все, кто желает вступить в школу, могут подать соответствующее заявление. Для поступления необходимо иметь среднее [82] образование. Каждая провинция имеет право командировать от 10 до 15 человек». 

Сунь Ят-сен представил списки кандидатур в Центральный Исполнительный Комитет и ревизионную комиссию Гоминьдана, составленные им по согласованию с рядом делегаций. Секретарь конгресса зачитал списки. Вопрос об избрании решался простым большинством. Результаты голосования были встречены дружными аплодисментами. 

На заключительном заседании Сунь Ят-сен сказал: «Со времени открытия конгресса прошло десять дней, секретарь только что доложил вам о всей проделанной работе. Принятый манифест Гоминьдана требует от нас широкого его распространения и пропаганды, ибо в нем сформулированы цели и задачи нашей партии. С этого дня мы должны работать, в полной мере следуя духу манифеста. В провинциях манифест должен стать руководящим началом деятельности всех членов партии. 

Второй важный вопрос — наши политические принципы. Никто из товарищей никогда не должен забывать их. Мы должны бороться за них до конца. С момента организации «Союзной лиги» и до свержения маньчжурской династии мы стремились провести их в жизнь и до сего времени от них не отступали, но мы не смогли еще добиться результатов, ибо действовали неорганизованно. У нас не было твердого плана, и каждый член партии работал на свой страх и риск. Вот почему мы провели реорганизацию партии. Мы созвали настоящий конгресс, чтобы учесть наши прошлые ошибки, изыскать новые пути для более плодотворной работы и усилить нашу партийную дисциплину. Теперь реорганизация партии произведена, и мы должны с новой энергией приступить к осуществлению наших принципов, которые народ всецело поддерживает... Если мы сумеем осуществить их до конца, победа близка. 

Третий важный вопрос — политическая программа. Мы обязаны провести в жизнь три принципа, это поможет нашему угнетенному народу, для которого мы призваны работать. Конкретно программу мы можем изменить, если это будет необходимо, но принципы наши неизменны. Возможно, явится необходимость внести в программу еще и другие важные пункты или исключить некоторые из принятых теперь пунктов, все это мы [83] сможем решить на будущем конгрессе, а до его созыва мы обязаны проводить в жизнь постановления Первого конгресса полностью и без всяких изменений. Никто по своему усмотрению не имеет права менять программу партии. Подготовка манифеста и программы, принятых Первым конгрессом, потребовала много работы и времени, и нам кажется, что эти документы вполне соответствуют духу нашей реорганизации. Если же кто-нибудь находит необходимым внести поправки, он должен подготовить свои предложения к следующему конгрессу. Прежде наша деятельность дезорганизовывалась нами самими, каждый поступал по-своему, и поэтому мы до сих пор не смогли добиться успехов в нашей борьбе. С этого дня все товарищи должны работать сообща и дисциплинированно, как в армии. Если командир отдает приказ о наступлении, то, несмотря на все опасности, ни одна часть не имеет права отступить, пока не получит нового приказа. Всякое неподчинение приводит к полной дезорганизации, и армия терпит поражение. Мы должны рассматривать партию как революционную армию, подчиняющуюся строгой дисциплине. Настоящий конгресс, завершивший полную реорганизацию нашей партии, указал нам на реальную возможность победы при условии, что все его постановления будут проведены в жизнь. 

Товарищи, держите крепче знамя в руках! Вперед, за работу!» — так закончил свою речь Сунь Ят-сен. Затем он, указав на гоминьдановское знамя, призвал всех делегатов встать, и делегаты дружно совершили церемонию поклонения. 

Многоголосый хор провозгласил: 

«Первому конгрессу Гоминьдана десять тысяч лет!» 

«Партии десять тысяч лет!» 

«Китайской Республике десять тысяч лет!» 

На этом Первый всекитайский конгресс Гоминьдана закрылся. 

 

Военная школа Вампу

Приехав в революционный Гуанчжоу, мы встретили здесь М. М. Бородина и своих товарищей по академии Яшу Германа и Володю Поляка занятыми напряженной работой, связанной с конгрессом. [84] 

М. М. Бородин заметно похудел, в волосах у него появилась седина. Тут было не до расспросов и долгих бесед. Мы сразу же были захвачены водоворотом событий и включились в общее дело. Передо мной, как на экране в минутном эпизоде, промелькнул озабоченный Цюй Цю-бо, с которым я познакомился еще в Москве, где он был в качестве корреспондента текинской газеты «Чэнь бао» и преподавал нам китайский язык. 

Мы сразу же почувствовали напряженный ритм жизни наших товарищей в Гуанчжоу и поняли, что нам предстоит захватывающе интересная работа... 

Сунь Ят-сен не располагал реальной силой, чтобы подчинить местных милитаристов революционному правительству Южного Китая. Он мог лишь пользоваться противоречиями между южными и северными милитаристами, чтобы, опираясь на давние революционные традиции населения Гуандуна, используя политическую и экономическую обособленность этой провинции, настойчиво проводить свою революционную линию. 

Буржуазно-демократическое гуанчжоуское правительство по своему характеру было антиимпериалистическим. Сунь Ят-сен стремился осуществить чаяния широких народных масс. В этом ему активно помогали коммунисты, добиваясь, чтобы правительство более последовательно вело борьбу против иностранного империализма и внутренней контрреволюции. Правильно оценив справедливость в тогдашних китайских условиях изречения: «Есть армия — есть власть», Сунь Ят-сен создал на о. Вампу близ Гуанчжоу военно-политическую школу, которая стала кузницей командных кадров Национально-революционной армии. 

Вскоре после конгресса Гоминьдана М. М. Бородин пригласил нас к себе, чтобы вместе поехать к Сунь Ят-сену. У Бородина мы застали Цюй Цю-бо и Мао Цзэдуна. Как я узнал позднее, Мао Цзэ-дун приходил к М. М. Бородину посоветоваться перед возвращением в Хунань, куда он отправлялся для организации крестьянских союзов. 

В назначенное Сунь Ят-сеном время М. М. Бородин, Цюй Цю-бо, Николай Терешатов, Яков Герман, Владимир Поляк и я подъехали к его дому. 

Сунь Ят-сен сидел в кресле, положив ладони крест-накрест на трость, и разговаривал с военным министром [85] генералом Чэн Цянем. При нашем появлении он поднялся, приставил трость к столу, на котором лежал его пробковый шлем, и сделал несколько неторопливых шагов нам навстречу. 

Сунь Ят-сен, невысокий, коренастый, был одет в полувоенный френч. Известный портрет его в этом костюме точно передает сходство. Он просто, по-дружески, без лишних церемоний поздоровался с нами за руку. И наша застенчивость и связанность как-то сама собой прошла. 

В короткой беседе Сунь Ят-сен ясно изложил нам суть своей программы. Злейший и самый сильный враг китайского народа — империализм. По принципу «разделяй и властвуй» империалисты подкармливают и натравливают друг на друга феодалов-милитаристов, которые только и существуют за счет этих подачек. Если мы выгоним из Китая империалистов, для нас не составит труда расправиться с внутренними врагами. Первые и неотложные наши задачи — сформировать революционную армию по советскому образцу, подготовить на юге страны достаточно надежный плацдарм для похода на север. 

«Мы надеемся, — говорил Сунь Ят-сен, — что вы, накопившие богатый опыт в борьбе против интервенции иностранных империалистов, изгнавшие их из своей страны, передадите этот опыт нашим курсантам — будущим офицерам революционной армии». 

После приема у Сунь Ят-сена М. М. Бородин обещал познакомить нас с генералом Чан Кай-ши, которого собирались назначить на должность заместителя начальника военной школы. Тогда предполагалось, что возглавит школу сам Сунь Ят-сен. Встреча с Чан Кай-ши по непонятным для нас причинам все время откладывалась. Потом Бородин сообщил нам, что Чан Кай-ши куда-то уехал. Нам не сказали правду, по-видимому, не желая подрывать в наших глазах авторитет будущего начальства; на самом деле Чан Кай-ши без ведома Сунь Ят-сена и Ляо Чжун-кая выдал набранным для школы Вампу преподавателям и служащим выходное пособие, объявив им, что школа открыта не будет. А сам сбежал в Шанхай. Бегство этого деятеля, по-видимому, следует объяснить тем, что Чан Кай-ши еще не совсем ясно представлял себе в тот момент, какой клад для крупной буржуазии и для него лично попал к нему в руки. Кроме [86] того, он опасался революционного авторитета коммунистов, поэтому должность начальника школы в то время казалась ему ловушкой. 

Была еще и другая причина поступка Чан Кай-ши, на которую, как мне кажется, правильно указал генерал У Те-чэн, — обыкновенная трусость: Чан Кай-ши боялся, что находившиеся в Гуанчжоу милитаристы, в частности юньнаньцы, косо смотревшие на формирование школы Вампу, разоружат курсантов и в конце концов расправятся с ним самим. 

«Не стоит держаться за этого труса, — говорил У Те-чэн Бородину. — Каждый раз, как только начинают сгущаться тучи, Чан Кай-ши, чтобы не подвергать свою персону опасности, дезертирует и отсиживается где-нибудь в безопасном месте. Так сбежал он и на этот раз, так будет бегать и впредь. Надеяться на него нельзя». Как видим, истинную сущность Чан Кай-ши понимали даже правые гоминьдановцы. 

Сунь Ят-сен, Ляо Чжун-кай и коммунисты отменили распоряжение Чан Кай-ши, и школа Вампу начала действовать. Вскоре Чан Кай-ши, подстрекаемый «политиками биржи», которые быстрее его разобрались в том, что за клад идет к нему в руки, счел за благо вернуться на свой пост. 

Тогда мы, разумеется, не знали истинного политического лица Чан Кай-ши. Мы наивно думали, что политическим наставником Чан Кай-ши был Сунь Ят-сен. На деле же Чан Кай-ши «учился» у главы гангстеров Шанхая Чэнь Ци-мэя — дядюшки выдвинувшихся позже заправил реакционной гоминьдановской группировки, братьев Чэнь Ли-фу и Чэнь Го-фу. 

Под руководством клики Чэнь Ци-мэя, которая выражала интересы чжэцзянских денежных тузов, прошла политическая выучка Чан Кай-ши. В самом начале своей политической карьеры Чан Кай-ши исполнил роль палача. В 1912 г. не кто иной, как он, убил видного революционера Тао Чэнь-чжэна, стоявшего на пути Чэнь Ци-мэя и его молодчиков, рвавшихся к власти в Чжэцзяне. 

Однако подлое убийство Тао Чэнь-чжэна вопреки ожиданиям Чан Кай-ши отнюдь не подняло его на политические вершины, оно лишь покончило с одним из соперников Чэнь Ци-мэя в Чжэцзяне. После революции 1911 г. Чан Кай-ши появляется то в рядах шанхайских [87] гангстеров, где «делает деньги» и прожигает жизнь в кутежах и разврате, то среди южных милитаристов и разбойничьих банд. Везде, где проходят банды, неизменно царят мародерство и насилия, грабежи и убийства. 

Чан Кай-ши некоторое время подвизался в качестве маклера на шанхайской бирже в компании компрадоров, прошел курс науки у биржевых авантюристов и стал крупным, коммерсантом. Но счастье отвернулось от него, он потерпел финансовый крах. После 1922 г. на шанхайской бирже началась депрессия, не сулившая дельцам ничего хорошего, и Чан Кай-ши решил обогащаться при помощи политических спекуляций. Будучи беспринципным карьеристом, Чан Кай-ши всячески демонстрировал свою показную революционность, он всегда охотно распространялся о своей верности идеям Сунь Ят-сена и путем беззастенчивой демагогии сумел втереться к нему в доверие. 

После того как Сунь Ят-сен установил дружеские отношения с Советским Союзом, Чан Кай-ши умело использовал представившийся случай для того, чтобы нажить себе политический капитал. Он согласился поехать в Советский Союз для изучения постановки военного дела. Именно в результате этой поездки, а также благодаря связям в Гоминьдане Чан Кай-ши получил суливший ему столько выгод пост начальника военной школы Вампу. 

Перед этим назначением Чан Кай-ши перебивался кое-как «на довольствии» у генерала Сюй Чун-чжи. Он символически числился то его заместителем, то начальником штаба. Позднее он столь же символически состоял начальником штаба у Сунь Ят-сена. Опорой его была тогда «армия», состоявшая из двух денщиков и двух жен. Итак, с первых шагов своей военно-политической карьеры Чан Кай-ши показал себя двурушником: с одной стороны, используя революционную фразеологию, он причислял себя к сторонникам Сунь Ят-сена, с другой — затаенно мечтал повторить переворот Юань Шикая: создать на базе военной школы Вампу новую сухопутную армию и при ее помощи пробраться к государственной власти. 

Понятно, почему Чан Кай-ши настойчиво боролся против предложения сформировать Национально-революционную армию на основе наиболее лояльных к Сунь [88] Ят-сену частей Гуанчжоуской армии, подчинявшейся генералу Сюй Чун-чжи. 

Повторяю, мы не знали прошлого Чан Кай-ши, но особых симпатий к нему никогда не питали. Чан Кай-ши неизменно вызывал чувство настороженности. 

До того как я прочитал книгу Чэнь Бо-да, мне не было известно, что еще в мае 1924 г. Чан Кай-ши в письме Ляо Чжун-каю высказался против трех основных политических установок Сунь Ят-сена, клеветал на Советский Союз и насмехался над Ляо Чжун-каем, называл его «рабом России». 

Разумеется, не знал об этом и М. М. Бородин. 

Военная школа Вампу давала Чан Кай-ши большие возможности. Но хитрый интриган хорошо понимал, что без помощи Коммунистической партии школу не создашь и армию не организуешь. 

Итак, мы были назначены военными советниками в школу Вампу. Терешатов, Поляк и я в связи с началом работы были приглашены на квартиру к Бородину, где нам предстояло познакомиться с Чан Кай-ши, его заместителем по учебной части генералом Ван Бо-лином (Ван Ма-ю) и заместителем по строевой части генералом Хэ Ин-цинем. 

Чан Кай-ши тогда было около сорока лет. Коротко остриженные, поредевшие волосы торчали на маленькой голове. Беспокойно бегали злые глаза. Держался он подчеркнуто по-военному, явно рисуясь. Слушая Бородина, Чан Кай-ши время от времени в знак согласия издавал какие-то бессвязные звуки, напоминающие карканье вороны. Смех его звучал очень искусственно, глаза оставались злыми. 

Генерал Ван Ма-ю оказался очень худым человеком средних лет. В глаза бросались его округлый лоб, острый подбородок, привычка в разговоре скалить зубы и вытягивать в сторону собеседника правую руку с растопыренными полусогнутыми пальцами. Он напоминал заморенного котенка, который в испуге выбрасывает лапку в сторону предполагаемой опасности. Отъявленный консерватор и тугодум, генерал Ван Ма-ю вечно пытался защитить что-нибудь давно отжившее и ненужное. 

Генерал Хэ Ин-цинь сидел прямой, как доска, на самом кончике стула, аккуратно положив ладони на колени. Глядя на его короткую под бобрик прическу, [89] на подслеповатые глаза за очками в золотой оправе, на тонкие, растянутые в улыбку губы, на всю его фигуру со слегка приподнятым левым плечом, можно было подумать, что перед нами прилежный ученик с первой парты. На самом же деле это был Иудушка Головлев, да еще какой! 

Вскоре после встречи с начальством мы приехали к месту своей работы на о. Вампу. Осмотрев здания школы, жилой домик, отведенный советникам, мы сразу отправились на поиски будущего учебного поля. 

Проходя по небольшому естественному плацу, мы невольно улыбнулись: перед нами, как когда-то перед Тургеневым, «вся раззолоченная летним солнцем прыгала гуськом целая семейка воробьев, прыгала бойко, забавно, самонадеянно». Точно такие же, как в Москве! Раз воробьи здесь живут, и мы не пропадем! Грустные думы тотчас отлетели прочь: «Мы еще повоюем, черт возьми!..». 

И мы повоевали!

* * *

Остров Вампу (Хуанпу) расположен на р. Чжуцзян в 25 км от Гуанчжоу. Когда-то он служил фортом, прикрывая со стороны моря подступы к Гуанчжоу. Крепость была сооружена в 1870 г., после окончания «опиумных» войн. И теперь на ней остались береговые орудия того времени. Они стреляли еще дымным порохом и были совершенно беспомощны против современного флота иностранных держав. Гарнизон состоял из потомственных солдат: здесь служили четыре поколения их предков. 70-летние деды из солдат первого призыва не хотели уступать своим детям и внукам ведущую артиллерийскую специальность. Они плохо видели, но были наводчиками. Их дети и внуки были орудийной прислугой, а правнуки были на посылках у офицеров. Такие же гарнизоны существовали на соседних фортах Хумынь в дельте р. Чжуцзян. Солдатам платили сущие гроши, да и те нерегулярно. Жили они доходами от огородов, которые разводили тут же, вблизи постоянных позиций батарей. 

Островное расположение школы в значительной степени избавляло ее от неприятных неожиданностей. [90] 

Можно было не опасаться, что та или иная «союзная армия» — «гоу-юй» проглотит ее, как мелкую рыбешку. Имелась возможность хотя бы на первых порах скрыть школу от глаз ненужных наблюдателей. 

Занятия в школе Вампу начались 1 мая 1924 г. Официальное открытие школы состоялось только 15 июня. По этому случаю из Гуанчжоу приехали Сунь Ят-сен, Ляо Чжун-кай, М. М. Бородин, Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь. 

Перед курсантами первым выступил Сунь Ят-сен. Он разъяснил необходимость вооруженной борьбы с империализмом и его китайскими слугами — феодалами-милитаристами. Он подробно проанализировал свои политические установки. Говорил четко, просто, без нарочитых жестов, без малейшей рисовки, не имея при этом в руках никаких записок. Я наблюдал, как застывшая в молчании аудитория с жадностью ловила и впитывала в себя каждое его слово. 

В той памятной речи в день открытия школы Сунь Ят-сен сказал: «Шесть лет тому назад Россия начала революцию и одновременно создала революционную армию. Постепенно развивая свою армию, Россия смогла уничтожить силы реакции, победить внешних врагов и добиться больших успехов. Открывая нашу школу, мы следуем примеру Советской России... 

Сейчас революция завершена лишь частично именно потому, что мы не имеем революционной армии, без которой невозможно достичь конечной цели, которую преследует революционная партия. 

Ввиду того что мы имеем только революционную партию, но не имеем революционной армии, республика находилась и все еще находится под контролем милитаристов и политиканов, которые опустошают ее, без демократической базы наша революция не может достичь конечного успеха. Открывая сегодня эту школу, мы надеемся, что создадим революционную армию, ядром которой станут курсанты школы. Если костяк будет надежным и мы создадим революционную армию, то наша революция добьется успеха. Без революционной армии китайская революция будет вечно терпеть поражения». 

Вслед за Сунь Ят-сеном выступили Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь. Говорили они в обычной своей манере: [91] Ван Цзин-вэй — рисуясь, а Ху Хань-минь — резонерствуя. 

После мелодекламации Ван Цзин-вэя и нудной проповеди Ху Хань-миня, которые начали усыплять слушателей, с большим интересом было выслушано живое и остроумное выступление комиссара школы Ляо Чжун-кая. 

Созданная в мае 1924 г. военно-политическая школа стала известка по названию острова как школа Вампу. 

На 1 ноября 1924 г. в военно-политической школе Вампу насчитывалось 1500 человек, в том числе: преподавателей и строевых офицеров — 62, административного состава — 131, переменного состава — 950, вестовых при канцелярии и офицерах — 120, обслуживающего персонала — 237. 

При встрече с Сунь Ят-сеном было решено, что основным профилем школы будет пехотный со сроком обучения шесть месяцев. Кроме того, имелись специальные классы: артиллерийский (60 курсантов, срок обучения 9–12 месяцев), саперный (130 курсантов, 9 месяцев), связи (30 курсантов, 9 месяцев), снабжения (60 курсантов, 6 месяцев). Пулеметный класс на 120 человек комплектовался из курсантов-пехотинцев и был рассчитан всего на 20-часовой курс. 

Позднее в школе была организована подготовка политработников, после чего она стала официально называться Центральным военно-политическим училищем. 

В школе были также созданы классы русского языка (25 человек), фехтования и гимнастики. 

Преподавательский состав был набран из офицеров с достаточной общей культурой, но с самой различной военной подготовкой: одни кончили военные училища за границей, преимущественно в Японии, другие — старую китайскую военную школу в Баодине или провинциальные военные школы при частной армии какого-нибудь милитариста. 

Преподавательский состав в своей массе был отравлен ядом карьеризма — неизбежное следствие милитаристской системы. Многие рассматривали школу как трамплин для прыжка в большие или маленькие властители (дуцзюни). И некоторым из них, перешедшим на сторону предателя Чан Кай-ши, впоследствии удалось на крови своего народа выслужиться и достичь желанной [92] цели. Но были и другие преподаватели — они пришли в школу с искренним желанием служить народу и остались верными этому чувству до конца. 

Строевые командиры были проще и скромнее. Они, как читатель увидит из дальнейшего, охотно стали работать с нами, советниками из далекой России. 

Курсантский состав был набран в основном из учащихся высших и средних школ Гуанчжоу, Шанхая и других городов. Эта молодежь прошла предварительно революционную школу студенческой борьбы и была полна решимости идти сражаться за идеалы, которые олицетворял Сунь Ят-сен. 

В первом выпуске было 39 коммунистов, курсантов из рабочих почти не было. Позднее при школе был организован специальный курс для полуграмотных добровольцев из народа, в основном крестьян и городской бедноты. Правительство поставило задачу подготовить военно-революционные кадры из числа жителей всех провинций Китая. Эта идея была осуществлена. 

Приведу для иллюстрации данные о том, как был укомплектован третий выпуск школы Вамлу в 1925 г. (всего 2500 курсантов): Цзянси — 115, Гуанси — 80, Шаньси — 100, Цзянсу — 70, Шаньдун — 60, Фуцзянь — 55, Аньхуэй — 48, Хунань — 750, Гуандун — 260, Сычуань — 200, Хубэй — 155, Шэньси — 150, Хэнань — 150, Чжэцзян — 145, Синьцзян — 4, Чахар — 2, о. Тайвань — 15, Хэбэй — 40, Гуйчжоу — 23, Суйюань — 19, три северо-восточные провинции — 10, Внутренняя Монголия — 5. 

Кроме того, в этом выпуске было 25 корейцев и 10–15 вьетнамцев, что показывает стремление Сунь Ят-сена, революционного крыла Гоминьдана и КПК помочь народам соседних стран в подготовке кадров{2}. 

Находившийся в 1924–1925 гг. в Гуанчжоу товарищ Хо Ши Мин через китайских коммунистов поддерживал связь с вьетнамскими курсантами школы Вампу и руководил их воспитанием. 

Мне случалось несколько раз встречать Хо Ши Мина у М. М. Бородина, но в то время я не мог предположить, что вижу будущего вождя трудящихся Вьетнама. 

По своему социальному составу курсанты распределялись приблизительно так: крестьян — 1640, рабочих — [93] 100, торговцев — 400, учащихся — 400, солдат — 10, чиновников — 15, интеллигенции — 12. 

Примерно таким же был состав и четвертого выпуска школы. 

Обязанности между собой мы распределили так. Володя Поляк был старшим советником и ведал учебной частью. Он работал непосредственно с генералом Ван Ма-ю. Мы с Николаем занимались строевой, стрелковой и тактической подготовкой курсантов и были связаны по работе с генералом Хэ Ин-цинем. 

Самой главной трудностью, с которой мы столкнулись на первых торах, было отсутствие переводчиков. Мы очень неважно говорили как по-английски, так и по-китайски и не могли, конечно, поэтому проверять теоретические знания или просматривать лекции преподавателей и вносить в них необходимые коррективы. Тем более не могли мы самостоятельно взяться за ведение курса по той или иной дисциплине. 

Из-за разного уровня знаний преподавательского состава подготовка курсантов отличалась невероятным разнобоем. Первой нашей успешно решенной задачей стало более или менее целесообразное распределение учебного времени между отдельными дисциплинами. Принимая во внимание ускоренные темпы подготовки курсантов, всего шесть месяцев, мы решили основное время отвести практическим занятиям. 

Однако и здесь сразу столкнулись с упрямством генерала Ван Ма-ю. Приходилось тратить много времени, чтобы его убедить в чем-либо, да и не всегда это удавалось. 

Столь же упорными противниками новшеств оказались преподаватели. У всех рассказ превалировал над показом. Этой болезнью страдали даже командиры рот и взводов. Со временем, правда, они стали принимать и проводить в жизнь наши предложения. Командный состав вообще был более демократичен, многие, если не все, были недовольны зазнайством «богов» из преподавательского состава. Поэтому командиры охотнее стали прислушиваться к нашим советам и работать по нашим программам. 

Воспользовавшись приездом М. М. Бородина, отлично знавшего английский язык, мы передали свои соображения о распределении учебного времени Чан Кай-ши. [94] 

Он без возражений согласился с нами. По-видимому, не желая обнаружить собственное невежество, Чан Кайши по организационным и учебным вопросам как в школе, так и позже, при формировании первых полков Национально-революционной армии почти безоговорочно принимал наши предложения. Испугавшись, что мы будем обращаться непосредственно к Чан Кай-ши, и Ван Ма-ю стал более податлив. 

Чан Кай-ши боевой подготовкой курсантов интересовался мало. Все дела по школе он передоверил своим заместителям. Его работа как начальника школы сводилась к выступлениям с трескучими демагогическими речами перед курсантами. Правда, тогда он выступал с лозунгами: «Долой империализм!», «Долой милитаристов!», «Смести феодалов!», т. е. внешне в духе трех политических установок Сунь Ят-сена. 

Он, например, заявлял: «Допустим я, Чан Кай-ши, нарушил принципы нашей партии, вы, слушатели школы, можете выступить против меня, начальника школы... Если я, начальник школы, когда-нибудь нарушу дисциплину или изменю принципам нашей партии, то, безусловно, я должен быть расстрелян на месте!..» 

Чан Кай-ши везде и всюду представительствовал на банкетах и массовых митингах. Неизменно выступая в таком вот помпезном стиле, он стремился завоевать славу революционера и демократа, но с удивительной последовательностью говорил одно, а делал другое. Им руководили холодный расчет эгоиста-политикана, стремление к обогащению, жажда власти. 

Генерал Хэ Ин-цинь все наши предложения по улучшению учебного процесса также принимал без каких-либо возражений. Но, как мы вскоре заметили, обычно это делалось при закрытых дверях, без свидетелей. Генерал явно боялся «потерять лицо». Запершись с ним в одной из комнат советников, мы с Николаем при помощи нескольких сот китайских слов, жестикуляции, позже — ящиков с песком растолковывали генералу Хэ Ин-циню нашу мысль. Хэ Ин-цинь повторял урок, и когда мы убеждались, что он его понял, то поднимали большой палец правой руки кверху и говорили «бу-цо», т. е. «правильно», «без ошибки», или «дин-хао» — «очень хорошо». После этого Хэ Ин-цинь уходил, собирал подчиненный ему строевой офицерский состав, а если нужно [95] было, и сержантов и в свою очередь инструктировал их. Было интересно наблюдать за его превращениями: у нас в комнате Хэ Ин-цинь был робок, как мальчик-паинька, а тут преподносил усвоенное с апломбом заправского профессора. И нужно отдать ему должное, наши уроки он преподавал другим неплохо. 

Наша группа советников состояла из командиров, сочетавших практический опыт с солидной теоретической подготовкой. Военную службу мы с Володей прошли от рядовых, а Николай от кадета до генеральских должностей... Мы были участниками двух войн и все это закрепили теоретической подготовкой в академии, поэтому умели не только организовать подготовку курсантов в классах, но и показать на практике все ее элементы. Много сделали для того, чтобы на первом же этапе обучения курсанты усвоили максимальное количество практических навыков. Мы хотели, чтобы будущие командиры поняли значение строевой выучки, постоянной собранности, подтянутости, исполнительности и сознательной готовности к преодолению всех лишений, связанных с военной службой. 

Я уже говорил, что у командиров взводов и рот было стремление практический показ заменить бесполезным рассказом. Борясь с этой говорильней, мы добивались проведения методической подготовки унтер-офицеров и командиров взводов, а потом командиров рот, требуя, чтобы они применяли метод показа и сами три этом не допускали ошибок. В процессе военной тренировки обращали главное внимание на индивидуальную выучку каждого курсанта. Причем, если в привычных для китайцев оружейных приемах или строевой подготовке было что-то отличное от требований наших уставов, мы не придавали этому значения, не желая усложнять работу. Что же касается тактической (обеспечение боя, разведка, наблюдение и т. п.) и стрелковой подготовки, то тут всецело обучали курсантов по нашим уставам, разумеется, с учетом их скромного вооружения: винтовки, два-четыре станковых пулемета и одна пушечка на полк. Для улучшения стрелковой подготовки сами изготовили простейшие приборы для проверки прицеливания и научили курсантов пристреливать винтовки. 

На тактических занятиях учили курсантов быстрому наступлению в сочетании с огнем и, как бы ни было [96] мало подразделение, обязательно с охватом противника. В обороне также добивались максимальной активности, умения предупредить наступление врага контратакой. Труды наши не пропали даром. В начавшихся вскоре походах результаты их сразу оказались весьма ощутимыми. 

Очень осложняли нашу работу опасения преподавателей, как бы офицеры и рядовые курсанты не узнали, что всем учебным процессом фактически руководят советники. Преподаватели явно боялись «потерять лицо». Не желая обострять отношения, мы всю основную работу вели по своим планам, но держались в тени. Лишь постепенно, день за днем приучали преподавателей к мысли, что полностью нашу достаточно многообразную работу от подчиненных не скроешь, и отвоевывали себе право на непосредственный показ офицерам или курсантам, как нужно выполнять то или иное упражнение или организовать то или иное учение. Например, мы с прибывшим советником Н. А. Шевалдиным стали показывать на плацу одиночные перебежки бойца. 

Личный показ и меткость нашей стрельбы производили должное впечатление и быстро сближали нас с курсантами. Офицеры также перенимали практические навыки и приучались к черной работе. По-прежнему поодаль от нас держались преподаватели, но мы не торопились — ждали тактических занятий, где они должны были проявить себя на деле, показать свою «грамотность». И такой подходящий случай вскоре нам представился. 

Чан Кай-ши попросил нас выбрать и оборудовать на восточном берегу р. Чжуцзян тет-де-пон для прикрытия на случай вынужденной переправы школы с о. Вампу на материк. На рекогносцировку мы пригласили вместе с командирами рот и преподавателей. При выборе позиции между строевиками и теоретиками разгорелся спор. Командиры, прошедшие у нас практическое обучение, оказались правы. Двигаясь по намеченным той и другой стороной рубежам, мы шаг за шагом разбирали спорные вопросы, показывали достоинства и недостатки того или иного отрезка местности, как бы советуясь со спорящими, незаметно подводя их к предложению командиров рот. [97] 

После этого некоторые преподаватели начали приходить на тактические занятия, потом мы стали привлекать их к организации всего учения: одних в качестве помощников при разработке плана занятия, других — посредниками, и постепенно втянули в учение всех. Этим мы устранили разнобой между разными тактическими «школами» и между преподносимой слушателям теорией и нашими практическими занятиями. 

Военная подготовка курсантов сочеталась с идейным воспитанием. Сунь Ят-сен хорошо понимал его значение для будущих офицеров Национально-революционной армии. Он всегда находил время, чтобы приехать в школу и выступить перед курсантами. Вместе с Ляо Чжун-каем он часто посещал занятия и почти каждый раз выступал перед курсантами. 

Так, 3 ноября 1924 г. Сунь Ят-сен говорил: «Успехи русской революции гораздо глубже, чем успехи революций во Франции и в США, происходивших более ста лет назад. Это объясняется тем, что в России появился такой революционный мыслитель, как В. И. Ленин. Он создал революционную партию с железной дисциплиной. Эта партия стала огромной силой, и это сказалось очень скоро на успехах революции в России. Русские революционные методы должны служить для нас прекрасным образцом». 

Конечно, ни Сунь Ят-сен, ни Ляо Чжун-кай, который был Генеральным секретарем ЦИК Гоминьдана и министром финансов Гуанчжоуского правительства, не могли изо дня в день заниматься идейно-политическим воспитанием курсантов, которое, как мы чувствовали, было явно недостаточным. Но мы этим вопросом не занимались, чтобы не дать козыря в руки правых гоминьдановцев, которые не прочь были обвинить советников в «экспортировании коммунизма». 

Позже в школе появился класс политработников, и на ее базе стали формироваться новые части НРА. В обязательный курс для слушателей были включены следующие социально-экономические дисциплины: политэкономия, теория империализма; три принципа и три политические установки Сунь Ят-сена; история Китая и история революционного движения на Западе. Квалифицированных преподавателей по этим дисциплинам в школе не было. Время от времени приезжали и читали [98] лекции такие гоминьдановские «теоретики», как Ван Цзин-вэй, Ху Хань-минь и др. 

Политическая подготовка курсантов осложнялась общим чрезвычайно напряженным положением в Гуанчжоу и явным обострением внутрипартийной борьбы в Гоминьдане. 

После конгресса в Гоминьдане начали складываться три ярко очерченных течения: правое, левое и центр. 

В составе Гоминьдана даже после реорганизации остались некоторые помещики, компрадоры и милитаристы. Они образовали правое, реакционное крыло в партии и открыто готовились к фактическому аннулированию решений конгресса. 

Левые, представлявшие интересы единого фронта рабочих, крестьян, городской мелкой буржуазии и передовых кругов национальной буржуазии, выступали за расширение и усиление борьбы против империализма. 

Вернувшийся в Гуанчжоу после трехмесячной командировки М. М. Бородин посоветовал Сунь Ят-сену выделить из состава ЦИК Гоминьдана постоянно действующее политбюро. 

Сунь Ят-сен согласился с этим предложением. Однако в состав политбюро наряду с верным сподвижником Сунь Ят-сена Ляо Чжун-каем вошли и такие беспринципные политические пройдохи, как Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь. 

Сунь Ят-сен знал, конечно, слабости того и другого, но он был далек от мысли, что эти беспринципные политические маклеры способны продать не только его, Сунь Ят-сена, но и страну. Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь в то время так ловко маскировались революционной фразой, что никому и в голову не могла прийти мысль, что Ван Цзин-вэй, например, дважды предаст китайский народ. Как известно, позже он, будучи председателем «левого» революционного гоминьдановского правительства в Ухани, переметнулся на сторону палача Чан Кай-ши и помог ему задушить революцию 1924–1927 гг. 

Еще через десять лет во время национально-освободительной войны Китая против японского империализма Ван Цзин-вэй занял пост председателя марионеточного нанкинского правительства. На этот раз он даже попытался «теоретически» обосновать свое предательство, [99] нарушить единство китайского народа, добиться капитулянтского мира с Японией. Ван Цзин-вэй не постеснялся грубо фальсифицировать известную речь Сунь Ят-сена о паназиатизме, произнесенную в Кобе на собрании организации Гоминьдана. Сунь Ят-сен не был высокого мнения об этом фигляре. В письме к Чан Кай-ши 10 октября 1924 г., в день начала мятежа «бумажных тигров», Сунь Ят-сен писал: «Революционный комитет должен быть создан немедленно для того, чтобы оправиться с чрезвычайными делами... Ван Цзин-вэя, пожалуй, можно не включать. По характеру он ближе к соглашательству и далек от твердости в решениях... Если же положение не удержится и развалится, мы должны острым ножом разрубить запутанную пеньку и не считаться с тем, одержим мы победу или потерпим поражение. Нынешний Революционный комитет является подготовкой к такой мере, а для этого Ван Цзин-вэй не подходит». 

Таким образом, Сунь Ят-сен смотрел далеко вперед, когда настаивал на устранении Ван Цзин-вэя от руководства. Только смерть помешала ему провести это решение в жизнь. Разумеется, никто не мог догадаться тогда и о том, что Ху Хань-минь первым начнет предавать революцию. Позднее он много раз входил в предательский сговор с Чан Кай-ши, хотя при разделе добычи они часто грызлись, обливая друг друга грязью и подтверждая китайскую пословицу: «Ворон высмеивает черную свинью, но оба они черны». 

Ведя борьбу как с явными врагами революции внутри Гоминьдана — правыми, так и со скрытым сопротивлением фальшивых левых, коммунисты развернули в Гуандуне активную революционную деятельность. Их работа в то время осложнялась тем, что в самой Коммунистической партии Китая еще не были изжиты правый и левый уклоны, выявившиеся на III съезде партии. 

III съезд компартии отверг порочные взгляды правых и левых уклонистов и принял правильные, своевременные решения. 

По решению ЦК КПК на работу в Национально-революционную армию были направлены Чжоу Энь-лай, Линь Цзу-хань, Ю-нь Дай-ин, Не Жун-чжэн и др. 

Начальником политотдела школы Вампу по совместительству [100] стал секретарь гуандун-гуансийского комитета КПК Чжоу Энь-лай. 

Чтобы решительными действиями не отпугнуть рядовых членов Гоминьдана, которые под влиянием правых настороженно относились к коммунистам, в школе создавались гоминьдановские ячейки, в них укреплялись позиции коммунистов. Результаты этой систематической политической работы сразу сказались в жизни и учебе курсантов. 

Забегая несколько вперед, я должен сказать, что коммунисты проделали значительную работу по воспитанию войск и обеспечили их высокую боеспособность. 

Со многими коммунистами мы долго работали бок о бок и надолго расстались лишь после Второго восточного похода. 

Коммунисты работали в Вампу энергично и вместе с тем осторожно, с учетом политических настроений основной массы курсантов. Результаты их деятельности стали сразу же сказываться. Николай Терешатов любил повторять: «Призрак бродит по Вампу — призрак коммунизма». 

Работа политотдела, в котором активную роль играла группа коммунистов, подняла уровень подготовки курсантов и значительно укрепила дисциплину в школе Вампу. 

Прибывший из Москвы на должность главного советника Сунь Ят-сена П. А. Павлов после детального ознакомления с состоянием школы в общем остался доволен. Вместе с тем он отметил, что классные занятия все еще недостаточно увязаны с полевыми. 

Это замечание было совершенно справедливо, так как к приезду Павлова мы еще не сумели полностью сломать лед в отношениях с преподавателями, о чем я уже писал. 

«Хотя политическая работа в школе началась недавно, — продолжал П. А. Павлов, — но уже удалось создать гоминьдановские ячейки и наладить культурно-просветительную работу. Это хорошо. Студенты активно интересуются вопросами политики; партийная жизнь в школе, по-видимому, будет оживленной... Школа Вампу стала одним из опорных пунктов революционного правительства». 

Павел Андреевич спросил нас: «Почему вы ходите в [101] штатском? Во-первых, это неудобно в поле, во-вторых, вы своим нарядом привлекаете к себе внимание тех, кому не следует знать о вашей работе. Советую вам носить китайскую военную форму». 

— Я в принципе вообще против всякой формы, особенно против знаков различия, — почему-то вдруг изрек Николай. 

— Знаки различия вам надевать не следует, чтобы не связывать себя субординацией, а переодеться в военное обмундирование необходимо. 

С приездом Павлова Николай Терешатов и Владимир Поляк ушли работать в его аппарат. Вскоре, после внезапной смерти жены, оставившей маленького сына, Поляк вернулся в Советский Союз. Я остался старшим советником в школе. В помощь мне были назначены вновь прибывшие товарищи. 

Ритм работы школы Вампу постепенно становился нормальным. Работать стало легче, но по-прежнему было трудно с переводчиками. Ежедневно я беседовал с Хэ Ин-цинем на каком-то особом языке, которого ни русский, ни китаец не поняли бы, но мы великолепно друг друга понимали. 

В связи с этим мне вспомнился один забавный случай. 

Ожидалось прибытие в Гуанчжоу советского учебного военного судна «Воровский», которое из Ленинграда переходило во Владивосток с заходом на Вампу. В связи с этим нас, советников, попросили научить курсантов петь «Интернационал». 

Советник по связи товарищ Кочубеев когда-то учился в консерватории, поэтому задание было поручено ему. Через час я решил проверить, как идут дела. Слышу невообразимый галдеж. Удивленный захожу и вижу: «учитель пения» Кочубеев написал на классной доске по-русски: «Вставай, проклятьем заклейменный...», и добивается, чтобы курсанты заучили слова наизусть. Можете себе представить, что из этого получилось! Несколько сот курсантов, не зная ни слова по-русски, должны были с маху зазубрить непонятные для них слова, да еще в таком количестве! Когда Кочубеев произносил «Вставай...» и просил повторить это слово, поднимался крик: «Ай, ай!», который, наверное, был слышен по всему острову. [102] 

— Когда же вы их выучите таким методом? Через год после ухода «Воровского»? Нужно пропеть им мелодию. Слова, наверное, многие знают по-китайски. Пойте! 

Кочубеев что-то мнется. 

— Начинай, — говорю, — пой! 

Кочубеев вместо этого набивает трубку табаком и говорит: 

— Подождите, дайте покурить сначала! 

Потом с видом человека отчаявшегося он наконец запел, обнаруживая явную безголосость. Ну, думаю, так и я могу! — и тоже начал петь. Слышим: подхватывают три-четыре курсанта на французском языке — бывшие студенты во Франции. Они что-то разъясняют другим. Потом несколько десятков курсантов начинают петь на китайском языке... действительно, оказалось, что большинство товарищей знали слова. Через полчаса они достаточно стройно и с большим подъемом пели «Интернационал». 

Выйдя из клуба, я спросил Кочубеева: 

— Как же вы со своим козлетоном учились в консерватории? 

Кочубеев с удовольствием затянулся, выпустил дым и улыбаясь ответил: 

— Это правда, я учился в консерватории, но только по классу скрипки. 

8 октября 1924 г. «Воровский» бросил якорь у о. Вампу. Было много теплых встреч наших краснофлотцев с курсантами школы Вампу, митингов, совместных выступлений художественной самодеятельности. И неоднократно мы пели сразу на двух языках «Интернационал», звучавший торжественно и величественно. 

Интересно отметить, что в составе команды учебного судна «Воровский» было несколько будущих выдающихся советских флотоводцев: П. Смирнов, Ю. А. Пантелеев, И. С. Юмашев. Кто мог знать тогда, что через 20 лет адмирал И. С. Юмашев станет командующим Тихоокеанским флотом, который совместно с сухопутными и воздушными силами Советской Армии будет участвовать в освобождении Китая от империалистических захватчиков? 

Через несколько месяцев после ухода «Воровского» во Владивосток из-за болезни вернулся на родину и [103] «учитель пения» Кочубеев. Перед отъездом я дал ему следующий отзыв о работе, который привожу полностью, так как он может служить характеристикой для большинства военных советников, с которыми мне пришлось работать в Китае. 

«Товарищ Кочубеев, будучи советником при классе связи первой военной школы Гоминьдана Вампу, несмотря на трудные условия работы — отсутствие мало-мальски сведущих в связи китайских офицеров, незнание китайского языка — сумел в короткий срок подготовить инструкторов-офицеров по связи. И подготовил их не только технически: но сумел даже ознакомить их, и не дурно, с тактикой связи и проделать тактические задачи. Его ученики вскоре пошли на фронт, и в боевой обстановке можно было больше, чем где бы то ни было, увидеть плоды его работы. В своем обращении с китайцами-курсантами товарищ Кочубеев был мягок, тактичен, они скоро полюбили его... Для нас, военных советников, Кочубеев был настоящим товарищем и другом. В служебном отношении он дисциплинирован, точен и безукоризненно аккуратен».

* * *

Однажды ночью открываются двери нашего дома на о. Вампу и с шумом появляются семьи Бородина и нескольких министров правительства Сунь Ят-сена. Мы сразу догадываемся: в Гуанчжоу снова что-то, по-видимому, неладно. 

В тревожные дни частых выступлений реакции Сунь Ят-сен и его министры вместе с семьями на моторных лодках обычно спешно выезжали из Гуанчжоу на Вампу под охрану курсантов. Каждый из «эвакуированных» уже знал место своего временного жилья, знали и мы и быстро освобождали комнаты для прибывших. Когда миновала напряженность, они со всем скарбом возвращались в город. 

Не помню, где — на Вампу или в Гуанчжоу — я впервые познакомился с Сун Цин-лин (женой Сунь Ят-сена), Хэ Сян-нин (женой Ляо Чжун-кая), этими стойкими революционерками, а также с коммунисткой Дэн Ин-чао, женой Чжоу Энь-лая. Красавица Сун Цин-лин казалась слишком женственной, слишком слабой [104] для революционных бурь. Хэ Сян-нин и Дэн Ин-чао производили впечатление сильных, энергичных женщин, профессиональных революционерок. 

Много лет спустя мне снова довелось встретиться с ними, при совершенно других обстоятельствах и в других условиях. 

В 1956 г. в Пекине на одном из приемов мы тепло беседовали с Дэн Ин-чао о гуанчжоуских и чуньцинских годах и о том, что с нами было за время долгой разлуки. Тогда же я снова встретился с Хэ Сян-нин. Во время перерыва торжественного собрания, посвященного 90-летию со дня рождения Сунь Ят-сена, я увидел маленькую женщину, вошедшую в комнату. Несмотря на то что прошло 30 лет с тех пор, как мы расстались, я сразу узнал Хэ Сян-нин. 

— Это ведь Хэ Сян-нин, вдова Ляо Чжун-кая? — вырвался у меня вопрос. 

— Да, — подтвердил Чжоу Энь-лай и подвел меня к ней. 

Я был несказанно рад, что Хэ Сян-нин не только помнила обо мне по работе в школе Вампу, но тоже сразу узнала меня. Мы беседовали о незабываемых днях первой революционной гражданской войны и об общих знакомых. 

На собрании Хэ Сян-нин, ныне заместитель председателя Революционного комитета Гоминьдана, поделилась с присутствующими своими воспоминаниями о великом революционере-демократе. 

Столь же теплой и дружеской была встреча с Сун Цин-лин. Прошло 30 лет, но она не забыла «Цай гувэ-ня» — «советника Цай», как звали меня в Китае, и вспомнила многих моих товарищей. 

 

Мятеж купеческих войск

Высокий, подтянутый, бывший гвардейский офицер старой армии коммунист Павел Андреевич Павлов — был одним из выдающихся боевых командиров Красной Армии. Он сражался на фронтах гражданской войны, командовал крупными войсковыми соединениями. За боевые заслуги был награжден двумя орденами Красного Знамени. [105] 

С первых шагов своей деятельности в Китае П. А. Павлов показал, что выбор его на пост главного военного советника был удачен. Он как в военном, так и в политическом отношении был вполне для этого подготовлен. Павлов быстро разобрался в обстановке и, посоветовавшись с нами, решил с помощью Сунь Ят-сена, левых гоминьдановцев и коммунистов предпринять попытку объединить формально «союзные», а на деле совершенно разобщенные войска милитаристов в единую армию. 

По его предложению был создан Совет обороны во главе с Сунь Ят-сеном. В совет вошли Ху Хань-минь, начальник штаба, которого Павлов иронически называл «декоративным», Ляо Чжун-кай, главнокомандующий Ян Си-минь, командующие армиями: Гуанчжоуской — генерал Сюй Чун-чжи, Хунаньской — генерал Тань Янь-кай, Гуансийской — генерал Лю Чжэнь-хуань и начальник школы Вампу Чан Кай-ши. Начальник полиции Гуанчжоу генерал У Те-чэн был назначен членом совета с совещательным голосом. П. А. Павлов получил официальное звание — военный советник Совета обороны. 

М. М. Бородин приложил все усилия, чтобы помочь П. А. Павлову создать совет. Успех работы совета зависел в первую очередь от того, насколько жизнеспособным окажется сформированное незадолго перед этим политическое бюро Гоминьдана и каков будет политический курс этого бюро. 

Функции совета не были точно определены. Первоначально по предложению П. А. Павлова он должен был заняться разработкой вопроса о реорганизации армии и подготовкой к обороне. В перспективе П. А. Павлов предполагал превратить совет в верховный стратегический орган. 

На первое время была разработана следующая конкретная программа работы совета: 

1. Создать в «союзных» армиях политический аппарат, направить в корпуса и дивизии ответственных представителей партии. Организовать при школе Вампу краткосрочные курсы подготовки военно-политических работников. Развернуть в армии широкую пропагандистскую работу, разъясняющую цели военных действий. Особое внимание обратить на ясную формулировку тезисов о борьбе с Чэнь Цзюн-мином. Поручить одному [106] из членов ЦИК Гоминьдана, входящему в Совет обороны, руководство всей политической работой в армиях. 

2. Обеспечить единое обучение командного состава всех «союзных» армий. Для этого произвести инспекцию военных учебных заведений и организовать повторные офицерские школы с трехмесячным курсом обучения. Основная задача школ — политическое воспитание и унификация тактических методов в условиях гражданской войны. Планомерно расширять существующую систему военных школ. Выделить из состава каждой «союзной» армии войсковую единицу, на подготовку которой будет обращено усиленное внимание. 

3. Создать гуанчжоуский укрепленный район по типу наших районов периода гражданской войны. Учесть и подготовить к использованию для обороны все материальные средства, имеющиеся в Гуанчжоу. 

4. Организовать броневые силы. 

5. Организовать широкое крестьянское движение в тылу противника. 

6. Организовать военную цензуру. 

Предложить план немедленной и полной реорганизации «союзных» армий П. А. Павлов сразу не мог. Это отпугнуло бы генералитет и надолго похоронило бы все надежды на создание Национально-революционной армии. 

Для формирования новых частей в тот момент еще не было условий: не были подготовлены кадры, средства и вооружение находились в руках генералов, которые не хотели выпустить все это из своих рук, зная, что «армия — это жизнь». Поручить реорганизацию всей армии одному из более покладистых командующих значило взбудоражить других — они «могли даже отвести с фронта свои войска. Нелегко было убедить командующих выделить в общую революционную армию лучшие части, усилить их вооружение и по-настоящему обучить. Генералы враждебно относились друг к другу, а некоторые не доверяли правительству. 

Тем не менее идеи П. А. Павлова о реорганизации армии в принципе были жизненны. Они были осуществлены позже, после того как представилась возможность приступить к формированию новых частей во главе с выпускниками школы Вампу. К новым офицерским кадрам командующие «союзными» армиями отнеслись [107] высокомерно. Они не поняли, какой фундамент заложен организацией школы Вампу, не поняли значения новых революционных частей. «Что могут сделать какие-то два полка? — рассуждали они. — Это просто забава Сунь Ят-сена на старости лет!» 

«Когда выдвинутые предложения, — говорил П. А. Павлов, — начнут принимать практические очертания, мы пойдем дальше». 

15 июля 1924 г. перечисленные выше шесть основных предложений были изложены П. А. Павловым на первом заседании Совета обороны и одобрены. Для разработки отдельных вопросов проекта главного советника было создано несколько комиссий, которые должны были внести свои соображения на рассмотрение ближайшего заседания совета. 

К этому времени приехали в Гуанчжоу новые военные советники: Угер (Реми), Чубарева, Шалфеев, Айтыкин (Браиловский), Шевалдин и другие. 

Наступило время, когда П. А. Павлову пришлось решать задачу со многими неизвестными, искать выход из сложнейшей ситуации: армия Гуанчжоуского правительства была зажата в узком коридоре вдоль железных дорог, отходящих на восток и на север от Гуанчжоу. 

Обстановка сложилась следующая. 

В провинции Цзянси прочно укрепились войска связанного с английским империализмом милитариста маршала У Пэй-фу. В южной части этой провинции на границе с Гуандуном располагалась дивизия, командира которой У Пэй-фу несколько преждевременно назначил дубанем — губернатором Гуандуна. Мы предполагали, что под прикрытием этой дивизии У Пэй-фу сосредоточивает войска для наступления на Гуандун. 

После ухода Хунаньской армии генерала Тань Янь-кая в Гуандун дуцзюнь Хунани Чжао Хэн-ти утвердился в Чанша и формально правил всей территорией провинции. Общественное мнение, которое определялось многочисленными и влиятельными гоминьдановскими организациями, было настроено против него. Хунаньцы были недовольны тем, что Чжао Хэн-ти поставил провинцию в полную зависимость от северных милитаристов. 

В борьбу против Чжао Хэн-ти были вовлечены две дивизии местных войск под командованием генерала Дэн Си-циня. Офицеры этих дивизий связались с Сунь [108] Ят-сеном и заявили, что, если военный министр Гуанчжоуского правительства генерал Чэн Цянь, пользовавшийся у них большой популярностью (он когда-то командовал ими), перейдет в наступление, они присоединятся к нему и помогут освободить Хунань. 

Четыре отдельные бригады, располагавшиеся на границе Хунани и Хубэя, также обязались присоединиться к южанам после занятия Чанша войсками Чэн Цяня, чтобы совместно повести наступление на Ханькоу. По данным Сунь Ят-сена, эти четыре бригады были хорошо вооружены и имели 21 тыс. штыков. 

Выбитая войсками У Пэй-фу из Сычуани и сосредоточившаяся теперь в северо-восточной части Гуйчжоу, 20-тысячная армия под командованием генерала Сюн Кэ-у обещала Сунь Ят-сену выступить во втором эшелоне за этими четырьмя бригадами. 

По подсчетам Сунь Ят-сена, всего в наступление на Ханькоу должны были пойти около 70 тыс. бойцов и тогда падение его было бы неизбежно. 

В провинции Гуанси (ныне Гуанси-Чжуанский автономный район) обстановка сложилась благоприятно для Гуанчжоуского правительства. На севере провинции шла междоусобная война между дуцзюнем Гуанси и другим не менее реакционным генералом, формально считавшимся союзником Сунь Ят-сена. 

На юге провинции генерал Ли Цзун-жэнь придерживался нейтралитета и склонялся к союзу с Сунь Ят-сеном, а войска, занимающие г. Наньнин, даже официально подчинились Гуанчжоускому правительству. 

Дуцзюнь провинции Юньнань генерал Тан Цзи-яо учитывал, что победа Пекина над Гуанчжоу лишила бы его независимости. Поэтому он на всякий случай обещал Сунь Ят-сену поддержку. 

Таким образом, У Пэй-фу имел прочные позиции только в Цзянси. Но даже здесь один из генералов, мечтая о захвате Наньчана, обещал Сунь Ят-сену содействовать его походу на север. 

В провинции Фуцзянь обострились отношения между генералом Сунь Чуань-фаном и сторонниками У Пэй-фу. Наконец на севере началась борьба между чжилийской группировкой У Пэй-фу и фэньтяньской кликой Чжан Цзо-линя. 

Сунь Ят-сен считал, что создалась обстановка, благоприятная [109] для организации второй Северной экспедиции. (Первая Северная экспедиция, неудачно закончившаяся, была предпринята им в конце 1921 г.) 

Оперативный план Северной экспедиции Сунь Ят-сена предполагал организацию наступления в двух направлениях. Части генералов Чэн Цзяня и Чжу Пэй-дэ наступают на Пинши — Ичан и, соединившись с войсками генерала Дэн Си-циня, развивают наступление на Чанша и далее на Ханькоу. 

Части под командованием генерала Тань Янь-кая, состоявшие из разрозненных войсковых соединений общей численностью до 10–15 тыс. штыков, наступают в направлении Нанькан — Ганьчжоу — Цзиань с целью овладения Наньчаном, столицей Цзянси. 

Почему Сунь Ят-сен настаивал на Северной экспедиции? Он правильно считал, что при пассивном сопротивлении не удастся разбить генерала Чэнь Цзюн-мина. Так называемые «союзные» армии, Юньнаньская и связанная с ней Гуансийская, были совершенно не заинтересованы в разгроме Чэнь Цзюн-мина. 

Армия Чэнь Цзюн-мина хотя и уступала в численности гуанчжоуским войскам, но была все же достаточно боеспособной. Борьба с ней требовала полного напряжения сил, а такая перспектива мало привлекала «союзных» генералов. Ведь успех кампании не сулил им никаких выгод, напротив, они могли лишиться тех преимуществ, которыми пока что пользовались на правах «защитников Гуанчжоу». Они понимали, что отрыв от Гуанчжоу будет губителен для них, что в сущности их только терпят и если они в данный момент нужны Сунь Ят-сену, то определенно не нужны ни Гуанчжоуской армии, ни гуанчжоуским купцам. У первой они отнимали доходы, со вторых собирали огромные налоги. Отношения «союзных» армий с купечеством, особенно с компрадорами, тесно связанными с иностранным капиталом, изо дня в день ухудшались. Истинные намерения юньнаньцев и гуансийцев были совсем иными. Располагая в Гуанчжоу большими доходами, они рассчитывали накопить силы и перейти в наступление не на восток, а на запад и северо-запад для того, чтобы отвоевать свои провинции. 

Планируя Северную экспедицию, Сунь Ят-сен намеренно располагал юньнаньцев и гуансийцев к востоку [110] от Гуанчжоу; тем самым он в какой-то степени получал гарантию, что они не сговорятся с милитаристами своих провинций против правительства. 

Главные силы Гуанчжоуской армии были сосредоточены на юго-западе Гуандуна против союзника Чэнь Цзюн-мина — генерала Дэн Бэнь-ина. 

Таким образом, первый удар по войскам Чэнь Цзюн-мина должны были нанести именно «союзники». Для организации одновременного наступления на север и восток сил было недостаточно. 

Создался прямо-таки гордиев узел. П. А. Павлову предстояло разрубить его. 

П. А. Павлов считал, что для Северной экспедиции, конечной целью которой, по мысли Сунь Ят-сена, должен был стать полный разгром У Пэй-фу, сил пока недостаточно. Павлов, правда, не спешил с окончательным выводом, так как ждал сообщений от Терешатова, который был послан в Ханькоу, чтобы через местные гоминьдановские организации выяснить намерения четырех бригад, расположенных на границе Хунани и Хубэя, — действительно ли они выступят на стороне Сунь Ят-сена, и определить, насколько они сильны. 

"Южный Китай", y-kitay.ru

Послав Терешатова на север, сам П. А. Павлов поехал на юго-восток изучать положение на фронте. В Шилуне произошел нелепый трагический случай — Павел Андреевич Павлов утонул в р. Дунцзян. 

Сунь Ят-сен самостоятельно принял решение — начать Северную экспедицию. 

В первых числах октября я с одним из товарищей выехал в дельту р. Чжуцзян, чтобы встретить советский пароход, совершавший рейс без захода в Гуанчжоу. На его борту находилась еще одна группа военных советников. Мы поднялись по трапу, объяснились с капитаном и спустились в кают-компанию, где застали новичков в состоянии какой-то настороженности. 

Среди них был мой старый приятель Тимофей Бесчастнов. Мы служили вместе с ним еще в старой армии, в 14-й сибирской дивизии — я в стрелковом полку, а он в артиллерии. В годы гражданской войны в 10-й стрелковой дивизии Красной Армии Бесчастнов был начальником артиллерии, а я командиром 28-й бригады. 

— Тимофей! Какая встреча! — бросился я к Бесчастнову. [111] 

— Саша! Это ты? А мы приняли вас за англичан! 

Надо сказать, что я был в китайской военной форме, но без знаков различия, а второй наш советник — в штатском белом костюме и в пробковом шлеме. Когда мы поднимались по трапу, друзья решили, что мы английские таможенные чиновники и не на шутку встревожились. 

Прибывшие Т. А. Бесчастнов, Г. И. Гилев, Гмира, Дзенек, Полло, Зильберт, Ф. Г. Мацейлик, В. П. Рогачев, В. А. Степанов были направлены в школу Вампу. Здесь они прошли короткую двухнедельную стажировку, чтобы оглядеться, позаимствовать накопленный опыт. Вскоре им пришлось почувствовать всю сложность гуанчжоуской обстановки. В городе произошел мятеж «бумажных тигров».

* * *

Создание первых отрядов купеческих войск (шантуань), или «бумажных тигров», как презрительно прозвало их население, относится еще к 1913 г. Торговая палата Гуанчжоу после революции 1911–1913 гг. попросила у правительства разрешения создать для охраны магазинов, складов и фабрик специальные вооруженные отряды. Купцы содержали их за свой счет. Эти наемники должны были устрашать грабителей и «по совместительству» расправляться с народными выступлениями. К началу мятежа в городе было более 12 тыс. «бумажных тигров», а по всей провинции — до 50 тыс. Их идейным вдохновителем и главой был Чэнь Лянь-бо (Чем Лим-пак) — главный компрадор Гонконг-Шанхайского банка и председатель торговой палаты. 

Купеческие войска вмешивались в конфликты между рабочими и предпринимателями, подавляли забастовочное движение. Короче говоря, они были наемной армией — вооруженным кулаком предательской компрадорской буржуазии. 

В июле 1922 г. в Гуанчжоу произошла забастовка фармацевтов. Признав требования справедливыми, губернатор провинции отдал распоряжение предпринимателям частично удовлетворить их и таким образом ликвидировать забастовку. Служащие аптек согласились возобновить работу на условиях, предложенных губернатором, [112] но предприниматели вызвали наемников, которые силой разогнали забастовщиков. 

Приблизительно тогда же проходила затяжная забастовка текстильщиков. Когда бастующие послали патрули снять с фабрик штрейкбрехеров, купеческие войска разогнали их оружием. Несколько рабочих было ранено. Затем «бумажные тигры» совместно с полицией подавили забастовку грузчиков угля, разогнали их профсоюз, разграбили все его документы и имущество. 

В октябре 1923 г. в Шилуне представитель муниципалитета попытался взыскать с коммерсантов торговые налоги. Хозяева вызвали своих телохранителей, которые вынудили сборщика налогов убраться вместе с его полицейским отрядом. После этого столкновения городские власти надолго отказались от попыток собирать налоги с купцов. 

В марте 1923 г. забастовали рабочие на фабрике обработки риса. Предприниматели послали отряд «бумажных тигров». Он окружил помещение профсоюза, арестовал участников заседавшей там конференции и под угрозой расстрела заставил бастующих приступить к работе. 

Нужно отметить, что действия купеческих войск против рабочих забастовок в самом Гуанчжоу были особенно активны, когда город находился во власти генерала Чэнь Цзюн-мина. При правительстве Сунь Ят-сена в Гуанчжоу «тигры» стали менее агрессивными, но по всей провинции они продолжали вести энергичную борьбу со всеми проявлениями забастовочного движения. 

Из этих фактов видно, что конфликт с купеческими наемниками назревал давно. В феврале 1924 г. правительство по соглашению с торговой палатой и рядом местных банков выпустило бумажные деньги на сумму 500 тыс. долл. и передало их армии. В одном из банков солдаты отказались принять эти деньги. Произошел инцидент, в результате которого несколько солдат были убиты охраной банка. 

Инцидент, правда, был улажен. Правительство и сам Сунь Ят-сен предприняли все меры к тому, чтобы наладить мирные отношения с руководителями «бумажных тигров». Например, в начале июня гражданский губернатор Ляо Чжун-кай, министр иностранных дел У Чжао-шу, [113] мэр города Сунь Фо и начальник полиции У Те-чэн были у них «в гостях». 29 июля Сунь Ят-сен произвел смотр отрядам купеческих войск и вручил им знамя с надписью: «Вручено Сунь Ят-сеном в 13 году Китайской Республики». 

Но гонконгские и местные компрадоры не хотели умиротворения, всячески накаляли атмосферу и провоцировали инциденты, надеясь с помощью купеческих наемников свергнуть революционное правительство. 

Мятеж «тигров» вспыхнул 10 октября 1924 г. Поводом послужило распоряжение Сунь Ят-сена от 10 августа о конфискации оружия, прибывшего в Гуанчжоу в адрес купеческих войск. Официальное разрешение главной квартиры на покупку оружия было выдано за четыре дня до этого. Но разрешение предусматривало, что оружие прибудет через 40 дней. Преждевременное его прибытие было использовано Сунь Ят-сеном как основание для конфискации. Пароход с оружием был захвачен и под конвоем канонерки направлен в Вампу, где оружие было разгружено курсантами школы. 

Сунь Ят-сен приказал арестовать Чэнь Лянь-бо, официального заказчика оружия, и предъявить ему обвинение в попытке привезти в Гуанчжоу оружие тайно, путем подкупа должностных лиц. Приказ Сунь Ят-сена запоздал. Чэнь Лянь-бо удалось скрыться. Как потом выяснилось, он бежал в г. Фошань, в 15 км от Гуанчжоу. Туда сразу же стали стягиваться сельские «бумажные тигры» — помещичьи отряды «самообороны». Чэнь Лянь-бо установил связь с Чэнь Цзюн-мином и договорился с ним о наступлении на Гуанчжоу. 

12 августа к ставке Сунь Ят-сена явились 1400 «бумажных тигров» без оружия, но в полной форме и через своих доверенных лиц потребовали объяснения по поводу захвата оружия. 

Сунь Ят-сен ответил, что оружие было ввезено в Гуанчжоу нелегально, потому конфисковано правительством, и возвращению не подлежит. В таком случае, заявила делегация, весь торговый Гуанчжоу объявит забастовку. Сунь Ят-сен ответил, что он тогда вооружит рабочих. 

Почти десять дней велись переговоры между Сунь Ят-сеном и компрадорами-купцами, и с каждым днем положение ухудшалось. [114] 

В двадцатых числах августа забастовали купцы, главным образом толстосумы. Торговая мелкота их не поддержала. 

Генерал Фань Ши-шэнь (командир корпуса 2-й Юньнаньской армии) по собственной инициативе выступил посредником между правительством и тортовыми кругами. Было подписано соглашение. Купцы обязались прекратить забастовку и дать правительству денежный заем, правительство — в двухнедельный срок вернуть конфискованное оружие. Текст был передан на подпись Сунь Ят-сену. 

Решение дела затянулось до начала октября. Был момент, когда Сунь Ят-сен распределил все захваченное оружие между правительственными частями, чтобы поставить купцов перед фактом его исчезновения. Все оружие было расписано между отдельными генералами, которые на следующий день должны были прислать за ним в Вампу свой транспорт. Но в последний момент Сунь Ят-сен, очевидно, под влиянием правых гоминьдановцев, отказался от этой решительной меры. После нескольких совещаний он решил возвратить купеческим войскам часть оружия. 

10 октября, день годовщины китайской революции 1911 г., в Гуанчжоу был омрачен расстрелом демонстрации рабочих и представителей многих организаций. 

В этот день «бумажные тигры» получили в Вампу часть оружия: 2149 винтовок, 1851 маузер, около 125 тыс. патронов. Не были им возвращены 2700 винтовок, 1 тыс. маузеров, 330 тыс. патронов. 

Оружие подвезли к набережной, и сразу же после его получения «бумажные тигры» в упор расстреляли появившихся в это время на улицах мирных рабочих-демонстрантов. Безоружные курсанты школы Вампу, находившиеся в рядах демонстрантов, и полиция У Те-чэна попытались контратаковать мятежников, но, потеряв четырех человек убитыми и нескольких ранеными, вынуждены были отступить и рассеяться по городу. Всего было убито около 20 человек, столько же было раненых. 

После этого положение в Гуанчжоу крайне обострилось. Правительство вначале растерялось, хозяевами города стали руководители купеческих войск. Крупные торговцы объявили забастовку, потребовав возвратить [115] все оружие и снизить налоги. Правительство вынуждено было выработать план ликвидации мятежа. Был избран Революционный комитет, расположившийся в школе Вампу, куда Сунь Ят-сен перевел штаб и 320 бойцов рабочей милиции и крестьянского отряда. Им было выдано оружие, и в течение трех дней они проходили военное обучение. Командующим войсками, подчиняющимися Революционному комитету, был назначен генерал Чан Кай-ши. Правительство располагало следующими силами: курсанты школы Вампу — 800 человек, рабочая милиция и крестьянский отряд — 320, курсанты хунаньской военной школы — 220, курсанты юньнаньской военной школы — 500, два бронепоезда с командой в 250 человек, полицейские части генерала У Те-чэна — около 2 тыс. человек. 

Против назначения Чан Кай-ши командующим решительно протестовал генерал Ян Си-минь. Он категорически заявил: «Если Чан Кай-ши примет участие в подавлении мятежных «бумажных тигров», я разоружу школу Вампу, а самого Чан Кай-ши расстреляю». 

Перепуганный Чан Кай-ши приехал на о. Вампу, пригласил меня к себе и заявил, что оставляет меня своим заместителем по школе, и если для защиты острова и школы потребуются какие-либо распоряжения, то я уполномочен отдать их от его имени. 

Было ясно, что Чан Кай-ши намеревается удрать от опасности. Не впервые он прибегал к таким уловкам при разных конфликтах. На этот раз лишь быстрый разгром мятежа и, возможно, приказ его хозяев из Шанхая удержали Чан Кай-ши в Гуанчжоу. 

В школе Вампу была срочно создана команда из 14 пулеметчиков и подготовлены две артиллерийские батареи. Отсутствие снарядов к горным орудиям заставило произвести трудоемкую работу по укорачиванию снарядных гильз полевых орудий того же калибра. 14 октября к началу военных действий эти подразделения были готовы к выступлению. 

Было решено переправить в город только две роты курсантов, а артиллерия, пулеметы и другие две роты были оставлены для обороны школы. По слухам, на школу Вампу готовилось нападение речных бандитов, спровоцированное «бумажными тиграми». 

Со стороны основного русла р. Чжуцзян остров прикрывал [116] крейсер «Чжун Шань», с юга — орудия фортов, с юго-запада и запада оборона была построена на взаимодействии пулеметов, двух полевых (старого образца) и двух горных японских орудий системы «Арисака». 

Части, выделенные для разгрома мятежа, — 1-я дивизия генерала Ли Цзи-шэня, 2-я дивизия генерала Чжан Мин-дэ, некоторые части 3-го корпуса генерала Ли Фу-линя и Юньнаньской, Гуансийской и Хунаньской армий — находились в распоряжении Сунь Ят-сена, Он непосредственно руководил операцией. 

Выступление правительственных войск было назначено на вечер 14 октября. 

Отряды Сунь Ят-сена энергично атаковали «бумажных тигров» и через два-три часа принудили их отступить в Сигуань, западную часть города. В этом густонаселенном районе с узкими улочками «тигры» забаррикадировались и открыли по наступающим сильный ружейный огонь. 

Утром 15 октября генерал У Те-чэн приказал начать артиллерийский обстрел района Сигуань. Было выпущено шесть снарядов. В нескольких местах возникли пожары, продолжавшиеся и на другой день. Наемники вынуждены были отойти еще дальше на запад. Хунаньские части, посланные им наперерез, не поняли своей задачи и вошли в город. Некоторым отрядам мятежников удалось улизнуть из Гуанчжоу. Часть их, по слухам, ушла на территорию иностранной концессии Шамянь. Отступая, эти «герои» не брали солдат в плен — без разбора расстреливали на месте. 

Потери правительственных войск точно установить не удалось. Называли цифру 150–200 убитых и раненых. Погибли при перестрелке и пожаре 100–150 горожан. Потери «бумажных тигров» не превышали ста человек убитыми и ранеными. Сгорела почти треть района Сигуань. Трофеи правительственных войск также точно не были определены, так как каждый генерал расчетливо преуменьшал цифру захваченных им винтовок. 

800 отступивших «тигров» 20 октября собрались в г. Санькэнсюй, а другая часть их, соединясь с бандитами помещичьих «отрядов самообороны», повела наступление на г. Цинюань, занятый частями 1-й юньнаиьской [117] дивизии. За три дня осады Цинюаня мятежники сожгли много домов в предместьях города. Прибывшие подкрепления юньнаньцев освободили осажденных. За несколько дней до этого «бумажные тигры» перерезали железную дорогу на Шаогуань и пустили под откос воинский поезд. 

Одновременно с наступлением в Гуанчжоу правительственные войска разоружили почти не сопротивлявшихся «бумажных тигров» в Фошане и других городах провинции. 

В ходе этих операций революционное правительство Сунь Ят-сена проявило решительность и энергию. Оно показало обнаглевшим; купцам-компрадорам и их хозяевам — империалистам Гонконга, что располагает реальной силой и не допустит вмешательства в свои внутренние дела. 

Разгром «бумажных тигров» вызвал злобную кампанию иностранной печати, особенно английской в Гонконге, обвинявшей Сунь Ят-сена в «резне своих земляков-братьев», в разграблении Гуанчжоу и т. д. Пушки британского флота, направленные на Гуанчжоу во время конфликта, нисколько не испугали правительство Сунь Ят-сена, напротив, они помогли Сунь Ят-сену выйти на путь последовательной борьбы с империализмом. Манифест Сунь Ят-сена против «канонерской политики Британии» нашел отклик не только среди китайцев, он вызвал к жизни международное движение «Руки прочь от Китая!», заставил весь мир повернуть голову в сторону Южного Китая

В ответ на травлю иностранной и китайской реакционной прессы Гуанчжоуское правительство 19 октября опубликовало официальный отчет о событиях, который был напечатан в «Гонконг дейли пресс», а затем 29 октября — в шанхайской газете «Норс Чайна дейли ньюс» под заголовком: «Кантонская трагедия». Этот документ представляет большой исторический интерес, в нем с полной ясностью и объективностью оценивается обстановка, сложившаяся в период мятежа, и указывается, что главными подстрекателями «бумажных тигров» были империалисты. 

В борьбе против китайского революционного движения империализм, прежде всего английский, пытался использовать купеческие вооруженные силы во главе с [118] лакеем-компрадором Чэнь Лянь-бо, надеясь поставить в Гуанчжоу такое правительство, которое было бы послушно его воле. 

Почему империалисты питали в то время особую вражду к Сунь Ят-сену? Дело в том, что Англия вела переговоры с китайским правительством о соглашении, по которому она должна была получить монополию на железные дороги и эксплуатацию естественных богатств Гуандуна. Став у власти, Сунь Ят-сен отказался ратифицировать такое соглашение. 

В начале 1922 г., когда Сунь Ят-сен поддержал вспыхнувшую в Гонконге забастовку китайских моряков, британские власти оказывали сопротивление забастовщикам до тех пор, пока все китайское население не покинуло Гонконг. Тогда британские власти Гонконга вынуждены были уступить. Затем Сунь Ят-сен поддержал шамяньскую забастовку 14 июля 1924 г. Но главное, что вызывало бешеную злобу империалистов, — национально-революционный характер южнокитайского правительства. 

Из всего сказанного вырисовывается картина политического положения в стране и в рядах Гоминьдана в период купеческого мятежа и его подавления. В борьбе с КПК и левым течением в Гоминьдане нашли общий язык империалисты, компрадоры и правые гоминьдановцы. Они запугивали мелкую буржуазию криками о «красной опасности», выдвигали идею создания «беспартийного правительства». 

После разгрома «бумажных тигров» перед Гуанчжоуским правительством встала задача вбить клин между национальной буржуазией и компрадорами, вырвать лучшую часть национальной буржуазии из лап лакеев империализма типа Чэнь Лянь-бо. У гуанчжоуского купечества было немало противоречий с империалистическим Гонконгом. Нужно было обнажить эти противоречия перед национальной буржуазией, заставить ее вступить в борьбу с Гонконгом за национальные интересы. И это в значительной мере удалось. В решительный момент правительство сумело повести за собой национальную буржуазию по пути освободительного движения. 

Зерно, заложенное в школе Вампу и взлелеянное Коммунистической партией Китая, начало давать всходы. [119] После первого выпуска курсантов началось формирование двух полков Национально-революционной армии, политическими руководителями которых стали коммунисты. 

Верному соратнику Сунь Ят-сена Ляо Чжун-каю удалось окончательно привлечь на сторону правительства войска Хунаньской армии во главе с генералами Тань Янь-каем и Чэн Цянем, часть Гуанчжоуской армии во главе с генералом Сюй Чун-чжи и войска генерала Чжу Пэй-дэ. 

После вступления коммунистов в Гоминьдан одной из важнейших их задач была организация массового рабочего и крестьянского движения в провинциях Гуандун и Хунань. В частности, в Гуандуне к началу первого Восточного похода Коммунистическая партия провела большую агитационно-пропагандистскую работу среди крестьянства, создала в тылу Чэнь Цзюн-мина крестьянские союзы и кое-где их вооружила. 

В октябре 1924 г. в Гуанчжоу на должность главного военного советника прибыл Василий Константинович Блюхер — Галин цзян-цзюнь (генерал Галин), как его стали называть китайцы. Его приезд совпал с завершением первого периода китайской революции — периода собирания и расстановки революционных сил. [120]

 

Часть вторая. Освобождение Гуандуна

Первый Восточный поход

Перед походом

Василий Константинович Блюхер родился в бедной крестьянской семье в деревне близ г. Рыбинска. За призыв к забастовке на мытищинском вагоностроительном заводе был арестован царской охранкой и три года отбывал тюремное заключение. 

В первую мировую войну Блюхер служил рядовым и унтер-офицером, был тяжело ранен и уволен из армии в 1915 г. После этого Василий Константинович работал в Нижнем Новгороде на сормовском судостроительном заводе и в 1916 г. вступил в члены Коммунистической партии. 

С именем Блюхера связано много легендарных походов и побед в годы иностранной интервенции и гражданской войны. Под его командованием были осуществлены сорокадневный героический рейд партизанской армии по тылам белоказачьих войск, бои за Каховку, Перекоп, Волочаевку. Василий Константинович в сентябре 1918 г. первым в Советской Республике был награжден орденом Красного Знамени. В 1921–1922 гг. он был главнокомандующим, военным министром и председателем Военного совета Дальневосточной Республики. 

До приезда в Китай никто из нас, советников, работающих в школе Вампу, с ним не встречался. Известно было, что В. К. Блюхер в работе требователен, любит строгий порядок. Приехав в Гуанчжоу, Василий Константинович сразу же вызвал всех нас к себе. 

К назначенному времени мы были у него. Через [121] минуту вошел Василий Константинович. Он остановился около дверей, как бы желая рассмотреть нас со стороны. По-солдатски вытянувшись, мы внимательно разглядывали среднего роста, плотного, одетого в серый костюм человека. Меня поразил острый, словно всевидящий взгляд серых глаз под густыми мохнатыми бровями. 

После того как мы представились, В. К. Блюхер поделился с нами наблюдениями, сделанными им за эти дни. Время от времени он задавал нам самые разнообразные вопросы, как бы желая проверить правильность своих выводов. Характер беседы нас слегка удивил: мы не могли понять, почему Блюхер предварительно не выслушал подготовленный нами доклад о школе Вампу. Лишь потом сообразили, что нужные фактические сведения он уже получил в аппарате главного советника в Гуанчжоу. 

Позднее мы оценили метод работы Блюхера. Перед тем как принимать решение о той или иной операции, он никогда не выслушивал наших общих соображений. Вместо этого он заранее давал каждому отработать для него отдельный вопрос. По конкретным вопросам Блюхер обращался к китайским деятелям. Собрав все данные, Блюхер внимательно изучал их, потом принимал решение и объявлял его нам для выполнения. 

Вначале мы даже обижались: как это так, главный советник перед принятием решения не выслушивает «старожилов». Но с первых же дней Восточного похода мы убедились, что для обид нет оснований. Василий Константинович обладал огромным военным талантом и подлинным даром предвидения. 

«Война в целом, каждая операция, — говорил он, — прежде всего математика, расчет». И мы убедились, что рассчитывать, взвешивать все за и против Блюхер умел мастерски. Продолжительность первого Восточного похода и дата взятия Уханя в Северном походе не совпадали с его наметками всего на каких-нибудь два-три дня. 

Во время нашей первой беседы Василий Константинович спросил: «Сколько стоит содержание одного курсанта?» Мы не смогли ответить, сославшись на то, что его предшественник на посту главного советника запретил вникать в эти вопросы. [122] 

«Но вы же прекрасно знаете, — возразил Блюхер, — что при организации школы Вампу доктор Сунь Ят-сен не располагал ни денежными средствами, ни оружием. Сейчас поставлен вопрос о расширении школы. При определении необходимых для этого дополнительных средств я должен был верить на слово китайским генералам, а мне нужно самому принять участие в рассчетах. Так что вы должны во всех деталях знать экономику школы, полка или соединения, при котором состоите советниками. Иначе наши советы не будут полноценными». 

Ко времени приезда Блюхера, как мы уже знаем, правительство Сунь Ят-сена контролировало только одну треть провинции Гуандун: коридор с севера на юг вдоль железной дороги Гуанчжоу — Шаогуань, р. Чжуцзян и дельты рек Сицзян и Дунцзян. Остальная территория провинции была занята войсками генерала Чэнь Цзюн-мина и его союзников (схема 1). 

Главными факторами, определявшими общую военно-политическую обстановку, были разгром контрреволюционного мятежа купеческих войск и резкое изменение политической ситуации на севере в результате поражения чжилийской группировки милитаристов У Пэй-фу и Цао Куня. Угроза с севера со стороны войск У Пэй-фу была на некоторое время устранена. В эти дни между Сунь Ят-сеном и его вечно колеблющимися «союзниками» внешне установилось единство. Одержанная над «бумажными тиграми» победа, бегство их главаря Чэнь Лянь-бо упрочили положение Гуанчжоуского правительства и деморализовали контрреволюционное купечество. 

Разбитые и разоруженные отряды мятежников отступили из города и соединились с «миньтуанями» — помещичьими «отрядами самообороны». Они тщетно предпринимали попытки организовать наступление на правительственные войска. Со временем «бумажные тигры» разбрелись по провинции, а часть из них вернулась в Гуанчжоу. 

На военных фронтах в Гуандуне положение несколько стабилизировалось. Чэнь Цзюн-мин испытывал материальные затруднения и пытался разнять своих передравшихся генералов. Все это вынуждало его до поры до времени держаться пассивно. [123] 

Фронт обороны проходил через Хумынь — Шуньдэ — Чэньцунь и удерживался юньнаньскими, гуансийскими и гуанчжоускими частями общей численностью около 20 тыс. солдат. 

Западный фронт по линии Лодин — Эньпин обороняли части 3-й дивизии Гуанчжоуской армии (численностью около 3 тыс. человек). Против них сосредоточились 8-тысячные войска генерала Дэн Бэнь-ина. Этот сторонник Чэнь Цзюн-мина контролировал юго-западную часть Гуандуна. Западная часть провинции находилась в руках генерала Линь Цин-тина, ориентировавшегося на Гуанчжоуское правительство. 

Воспользовавшись этим, Сунь Ят-сен и командующий Гуанчжоуской армией генерал Сюй Чун-чжи договорились о совместных действиях с генералом Линь Цин-тином и поддержали его деньгами, оружием, боеприпасами. Последний обязался в случае перехода в наступление армии Дэн Бэнь-ина нанести ему удар с тыла. В свою очередь Гуанчжоуская армия должна была, если это понадобится, оказать такое же содействие армии Линь Цин-тина. Так было обеспечено равновесие на этом участке фронта. 

Западный фронт проходил от г. Учжоу на север по границе провинции Гуанси. Торговый город Учжоу, расположенный на р. Сицзян, находился в руках 1-й дивизии Гуанчжоуской армии. Восточная часть Гуанси удерживалась армиями двух генералов, сферы влияния которых были разделены р. Сицзян. Оба милитариста занимали позицию дружественного нейтралитета по отношению к Сунь Ят-сену. 

Такая концентрация «союзных» армий, содержание которых ложилось тяжелым бременем на население, создавала тяжелое экономическое положение в Гуандуне и лишала Гуанчжоуское правительство источников дохода. 

Сунь Ят-сен стремился воспользоваться враждой между чжилийской и фынтяньской группировками милитаристов для осуществления Северной экспедиции{3}. Подготовка к Северной экспедиции и сосредоточение войск в районе Шаогуаня были начаты в сентябре еще [124] до приезда Блюхера. Для Северной экспедиции Сунь Ят-сен специально выделил воинские части, пришедшие в свое время в Гуанчжоу из северных провинций: 

pastedGraphic_1.png

Первые две армии были сняты с Восточного фронта, который был отведен к западу по линию Хумынь — Шуньдэ — Чэньцунь. В результате этой перегруппировки была снята осада крепости Вэйчжоу и отдана противнику значительная территория с городами Боло и Шилун, расположенными в дельте р. Дунцзян. Между тем г. Шилун имел тогда огромное значение как пункт, связывавший линии фронта, разделенного рекой. 

Во второй половине сентября было закончено сосредоточение большей части намеченных для Северной экспедиции войск в районе Шаогуаня. Туда выезжал Сунь Ят-сен со своим штабом. 

Между тем на севере произошло открытое столкновение между группировками милитаристов, которое привело к окончательному разрыву между чжилийской и фынтяньской кликами. Чжан Цзо-линь, глава фынтяньцев, официально объявил войну Пекинскому правительству. Обеими сторонами была спешно проведена мобилизация. У Пэй-фу стянул свои силы к северу, перебросив часть войск из провинций Хунань и Цзянси. 

В результате этой новой перегруппировки сил некоторые милитаристы провинций Хунань, Цзянси, Сычуань выразили готовность подчиниться правительству Сунь Ят-сена. 

Таким образом, общая военно-политическая обстановка на севере требовала активного выступления против чжилийцев. 

После поездки Сунь Ят-сена в Шаогуань было принято решение развивать наступление в двух направлениях. Первое — через провинцию Хунань на Учан. В состав группы первого направления должны были [125] войти отряд генерала Чэн Цяня в составе одного полка и двух рот курсантов и отряд юньнаньского генерала Чжу Пэй-дэ общей численностью 4900 бойцов. 

Группе второго направления ставилась задача овладеть провинцией Цзянси. Наступление должно было развиваться на г. Ганьчжоу и далее на север. 

Осуществление этого плана должно было начаться еще в октябре, но тогда помешало отсутствие средств и мятеж «бумажных тигров». 

Неопределенность позиции некоторых генералов, пытавшихся разрешить конфликт с «тиграми» путем уступок компрадорскому купечеству, вынудила Сунь Ят-сена срочно перебросить часть сил Северной экспедиции и полицейские отряды генерала У Те-чэна в Гуанчжоу. 

После переворота в Пекине и окончательного поражения клики У Пэй-фу, связанной с английским империализмом, Сунь Ят-сен выступил перед войсками с речью, в которой заявил о своем решении поехать на север. Он надеялся помешать образованию в Пекине нового правительства в форме коалиции северных милитаристов. Их глава Дуань Ци-жуй телеграммой пригласил Сунь Ят-сена прибыть в Пекин для консультаций о создании центрального правительства Китая. Перед отъездом Сунь Ят-сен выступил с декларацией, в которой сформулировал свои требования о созыве общенациональной конференции. Проводы Сунь Ят-сена 13 ноября превратились в грандиозную демонстрацию. 

Политическую миссию Сунь Ят-сена необходимо было подкрепить военными успехами в Гуандуне. Уже давно можно было нанести решительный удар противнику на Восточном фронте, но мер к практическому осуществлению этой операции не принималось. 

Неопределенность обстановки в Пекине и растерянность генералов, контролировавших соседние с Гуандуном провинции, благоприятствовали проведению этого Восточного похода. Генерал Шуи Хун-юн, занимавший северо-восточную часть провинции Гуанси и раньше придерживавшийся дружественного нейтралитета по отношению к Сунь Ят-сену, еще раз подтвердил свою позицию и предложил военную помощь. Генерал Фэн Цин-ин уведомил Сунь Ят-сена о своем выступлении против дуцзюня провинции Цзянси и переходе на сторону Гуанчжоуского правительства. Была установлена связь [126] с наиболее энергичным генералом Чэнь Цзюн-мина — Линь Ху, который не прочь был нанести удар в спину своему патрону. 

Вместе с тем все чаще стали поступать сведения о том, что Чэнь Цзюн-мин готовит наступление на Гуанчжоу. Значительную денежную помощь оказывал ему бежавший в Шаньтоу лидер «бумажных тигров» Чэнь Лянь-бо. Генерал Чэнь Цзюн-мин для финансирования наступления разместил среди шаньтоуского купечества заем в 400 тыс. юаней. В Гуанчжоу не придавали значения этим, вообще говоря достаточно правдоподобным, слухам. Трения внутри группировки Чэнь Цзюн-мина продолжались. Особенно острое недовольство возникло из-за дележа указанного займа, львиную долю которого пытался захватить командир 4-й дивизии генерал Хун Шао-линь. Это вызвало резкий протест генерала Линь Ху, призвавшего купечество воздержаться пока от выдачи денег. Не слишком тороватые купцы с удовольствием вняли этому призыву. 

Поездки Сунь Ят-сена в Шанхай, а затем в Японию составляли главные события первой половины ноября. Правое крыло Гоминьдана попыталось в своих интересах использовать визит лидера партии в Японию. В Гуанчжоу открыто действовали разные японские эмиссары. Они боялись, что в результате пекинских консультаций Сунь Ят-сена будет создано центральное правительство, которое займет антияпонскую позицию. Японские эмиссары зачастили к руководителям Гуанчжоуского правительства и к командующему армией генералу Сюй Чун-чжи, несколькими днями раньше выступившему против империалистической политики Японии. При встречах Сюй с особенным удовольствием рассказывал В. К. Блюхеру о беседах с «японскими друзьями» и советовал познакомиться с ними. Правые гоминьдановцы в штабе и в школе Вампу с нескрываемой радостью обсуждали возможность приезда в Гуанчжоу японских инструкторов. Попытки В. К. Блюхера доказать Сюй Чун-чжи и Ху Хань-миню несвоевременность и опасность поездки Сунь Ят-сена в Японию успеха не имели. Наоборот, Блюхера убеждали, что эта поездка служит общим интересам Китая и России, что она укрепит позиции Сунь Ят-сена в борьбе с группировками северных милитаристов. [127] 

Этими японофильскими Настроениями правительственные и правогоминьдановские круги тешили себя вплоть до приезда Сунь Ят-сена в Тяньцзинь. Затем японофильский угар постепенно пошел на убыль, и в первой половине декабря наступило отрезвление. 

Эти политические дискуссии на некоторое время заслонили от правительства вопросы, связанные с подготовкой наступления. С отъездом Сунь Ят-сена «монолитность» правительства стала еще призрачнее. Оставшийся его заместителем Ху Хань-минь авторитетом не пользовался. Своеобразный президиум правительства — руководящая ответственная пятерка — собирался лишь один раз. Замещавший Сунь Ят-сена в командовании Северной экспедицией генерал Тань Янь-кай вскоре уехал в Шаогуань и появился в Гуанчжоу лишь с очередной просьбой о выдаче денег. 

По предложению В. К. Блюхера Ху Хань-минь, Сюй Чун-чжи и командующий Юньнаньской армией генерал Ян Си-минь провели совещание для обсуждения положения на Восточном фронте. В. К. Блюхер советовал срочно готовиться к Восточному походу. Однако участники совещания, соглашаясь в принципе с необходимостью Восточного похода, указывали на отсутствие средств и на подозрительную позицию командира 2-го корпуса Юньнаньской армии генерала Фань Ши-шэня, который, по их мнению, собирался восстать против правительства. Они считали, что уход на восток верных правительству частей создает угрозу захвата Гуанчжоу Фань Ши-шэнем. Фань Ши-шэнь, подстрекаемый англичанами и компрадорами, мог в случае нажима Чэнь Цзюн-мина сразу же перебросить свои части в район Гуанчжоу, объединиться с помещичьими «отрядами самообороны» и распыленными остатками «бумажных тигров». На совещании был поставлен вопрос о наблюдении за частями Фань Ши-шэня и их разоружении в случае необходимости. Был выработан оборонительный план и проведена перегруппировка частей, чтобы иметь возможность своевременно помешать агрессивным действиям Фань Ши-шэня. 

Таким образом, в конце ноября предложение Блюхера о наступлении на Восточном фронте было отклонено. 

К этому времени обстановка в Гуанчжоу изменилась [128] к худшему. Чэнь Цзюн-мину удалось в какой-то мере сгладить разногласия между подчиненными ему генералами. На военной конференции в Шаньтоу открыто обсуждался вопрос о наступлении на Гуанчжоу. Главнокомандующим будущего похода был назначен Чэнь Цзюн-мин. Гуанчжоуское купечество немедленно послало к нему ходоков с просьбой об освобождении города от «красного большевизма», обещало ему поддержку и денежную помощь. На секретном собрании в Гуанчжоу было принято решение о возрождении в городе отрядов купеческих войск. Газеты Гонконга, встретившие декларацию Сунь Ят-сена о единстве резкими нападками, теперь перешли к открытым выступлениям против Гуанчжоуского правительства. Англичане приняли меры для подкупа ненадежных генералов. Генерал Фань Ши-шэнь выступил с громогласной речью на банкете в честь консульского корпуса. Он заявил, что крестьянская политика ЦИК Гоминьдана опасна; разрыв с купечеством — крупная ошибка партии и правительства. Поэтому он, Фань Ши-шэнь, не видит иного выхода, кроме ухода в Юньнань. Под этим предлогом Фань Ши-шэнь немедленно сосредоточил свои войска в тылу Гуанчжоуской армии, обороняющей Восточный фронт. 

В эти дни Ляо Чжун-кай и Сюй Чун-чжи все чаще говорили о ненадежности Фань Ши-шэня, провели ряд специальных совещаний. Командир 3-го гуанчжоуского корпуса генерал Ли Фу-линь, пользовавшийся поддержкой компрадорского купечества, отказался выполнить требования генерала Сюй Чун-чжи о поддержке крестьянских союзов в их борьбе с «миньтуанями». 

Наряду с этим углубились внутренние противоречия в Гуанчжоуском правительстве. Недовольство правого крыла Гоминьдана политикой правительства в крестьянском вопросе приняло открытые формы. «Союзные» армии отдельных генералов не стеснялись никакими средствами, выколачивая доходы из занятых ими районов, и оставляли Гуанчжоускому правительству лишь жалкую часть. Генералы-пришельцы понимали, что правительство Гоминьдана терпит их присутствие в Гуандуне лишь из-за своей военной слабости. Они с опасением относились к реорганизации правительственной армии и формированию новой дивизии в школе Вампу. Все это, как в фокусе, отразилось в позиции генерала [129] Фань Ши-шэня и группировавшихся вокруг него юньнаньских генералов. 

Между тем в ноябре генерал Тань Янь-кай в соответствии с распоряжением Сунь Ят-сена закончил приготовления к Северной экспедиции и сосредоточил в Шаогуане необходимое для похода войсковое имущество. 

В двадцатых числах ноября хунаньская группа генерала Чэн Цяня выступила из Шаогуаня на север в направлении Пинши и далее на г. Ичан, который и был занят без особенных трудностей. Однако при попытке дальнейшего продвижения Чэн Цянь неожиданно встретил противодействие со стороны хунаньцев. 

Генералы Чэн Цянь и Тань Янь-кай, оба уроженцы Хунани, стремились занять руководящую роль в этой провинции и ревниво относились к успехам друг друга. Этим и объясняется, что Тань Янь-кай не придал частям Чэн Цяня отряд юньнаньского генерала Чжу Пэй-дэ. Казалось бы, чувство ответственности перед правительством и понимание важности единства для успеха операции должны были взять верх над личными побуждениями, но этого не случилось. В результате намеченное наступление было погублено. 

Генерал Фэн Цин-ин из Цзянси телеграммой известил Сунь Ят-сена о присоединении к нему и о готовности выполнять его распоряжения, разбил войска других местных милитаристов и 16 декабря занял столицу провинции Наньчан. 

1 декабря Тань Янь-кай решил перейти в наступление. Он присоединил наконец к главным силам отряд генерала Чжу Пэй-дэ, поставив его в авангарде. Генерал Чжу Пэй-дэ без боя занял 7 декабря Синьчэн; 8 декабря — Нанькан; 9 декабря — Ганьчжоу. В этом городе вскоре сосредоточились все войска Северной экспедиции, и 15 декабря туда же была перенесена главная квартира Тань Янь-кая. Внезапно генерал Фэн Цин-ин потребовал прекращения Северной экспедиции, показав неискренность сделанных им ранее Сунь Ят-сену заверений о преданности. 

Тань Янь-кай двинул свои войска на север. 25-го числа они подошли к г. Цзиань и здесь у переправы через р. Аньфу завязали бой с войсками генерала Фэн Цин-ина. [130] 

К 20 декабря одна из бригад генерала Линь Ху, сторонника Чэнь Цзюн-мина, выдвинувшись из г. Мэйсянь, вторглась в юго-восточную часть провинции Цзянси с целью нанести удар в тыл Северной экспедиции. 

Совершенно неожиданно в тылу Северной экспедиции появилась бригада хунаньских войск генерала Чжао Хэн-ти и вынудила войска Гуанчжоуского правительства поспешно отступить на юг. 

Несколько дней с войсками Северной экспедиции не было связи. 2 января отступавшие сосредоточились частью в Ганьчжоу, частью в г. Суйчуань — в 35 км к северо-западу от Ганьчжоу. В тот же день генерал Тань Янь-кай телеграммой сообщил в главную квартиру, что войска отступили в крайне потрепанном состоянии. Хунаньские части стремились возвратиться в свою провинцию. Насколько серьезными были потери Северной экспедиции, установить сразу не удалось, но исходя из опыта прошлых боев, когда отступавшие войска в бегстве бросали оружие на произвол судьбы, В. К. Блюхер полагал, что Северная экспедиция понесла огромные потери, если не в людях, то в вооружении. 

3 января при обсуждении создавшейся ситуации в Военном совете были выдвинуты три предложения: согласиться с требованием солдат и перебросить остатки Северной экспедиции в Хунань; отвести экспедицию в район Шаогуаня; экспедиции оставаться в районе Ганьчжоу, укрепиться здесь, привести войска в порядок, чтобы позднее, при переходе армии генерала Чэнь Цзюн-мина в наступление, ударить по его правому флангу в районе Мэйсяня или, если обстановка потребует, прямо на юг от Ганьчжоу. 

Военный совет принял третье предложение, выдвинутое В. К. Блюхером, и тут же генералу Тань Янь-каю был передан соответствующий приказ. 

Было ясно, что генералу Фэн Цин-ину перед походом на Наньчан удалось сговориться с Чэнь Цзюн-мином или непосредственно с генералом Линь Ху и хунаньским дуцзюнем Чжао Хэн-ти, и вся его переписка с Сунь Ят-сеном была всего лишь ловким маневром. 

Хэнаньская армия генерала Фана вышла из состава Северной экспедиции еще до перехода в наступление. В первых числах декабря она двинулась горными дорогами на север к г. Тунчэн (провинция Хубэй), а затем, [131] пройдя через провинцию Аньхуэй, в последних числах декабря достигла Кайфына. 

В это время обострилось положение на Западном и Восточном фронтах. 

К концу декабря устойчивость Западного фронта на север до границы с Гуанси — от города Учжоу заметно поколебалась. Дуцзюнь Гуанси генерал Шун Хун-юн, занимавший северо-восточную часть провинции с г. Гуйлинь, в последних числах декабря передвинул свои войска в направлении Учжоу. Цель этой перегруппировки понять было трудно. Мы знали, что генерал Шун Хун-юн, на словах давний последователь Сунь Ят-сена, не раз ему помогал и не раз с необыкновенной легкостью изменял. Последний раз он перешел на сторону Сунь Ят-сена весной 1924 г. В данном случае можно было предположить, что он рассчитывает захватить Учжоу и вытеснить из этого хлебного района Гуанчжоускую армию. Неблагоприятная для южного правительства обстановка, сложившаяся в результате поражения Северной экспедиции, и ожидавшееся нападение генерала Чэнь Цзюн-мина подкрепляли такое предположение. К тому же провинциальный парламент Гуанси принял решение поддерживать Дуань Ци-жуя и отказался присоединиться к декларации Сунь Ят-сена. 

Имелись реальные опасения, что Шун Хун-юн не ограничится захватом Учжоу и что действия этого милитариста лишь часть общего плана ликвидации Гуанчжоуского правительства. В этом случае при дальнейшем продвижении на восток по р. Сицзян Шун Хун-юн мог использовать напряженную обстановку в районе Гуаннина, где уже несколько недель поддерживаемые правительством крестьянские союзы вели вооруженную борьбу с помещиками. Это заставило бы части 3-й дивизии отойти из района Лодин. Установив контроль над районом Гуаннина, противник мог перерезать железную дорогу Гуанчжоу — Шаогуань. 

В течение всего декабря мы вели тщательное наблюдение за деятельностью Чэнь Цзюн-мина, готовившего поход на Гуанчжоу. Было известно, что Чэнь Цзюн-мин получил для этого крупные средства от гуанчжоуского купечества и из Гонконга. Снова заговорили о займе в 400 тыс. юаней, который Чэнь Цзюн-мину не удалось получить в ноябре. На участке Шантоу — Хучжоу и [132] Шаньтоу — Шаньвэй (здесь располагался арсенал) велись работы по улучшению дорог. Чэнь Цзюн-мин объезжал свои дивизии, разбросанные к западу от Шаньтоу, и уговаривал генералов хотя бы некоторое время не ссориться. По агентурным сведениям, ему не удалось договориться только с генералом Линь Ху. Наконец 20 декабря были получены первые сведения о начале продвижения противника на запад. В торжественной обстановке генерал Чэнь Цзюн-мин официально принял звание главнокомандующего. 

Генерал Сюй Чун-чжи, ведавший строительством оборонительных укреплений, потребовал скорейшего окончания работ и полностью согласился с предложением В. К. Блюхера создать линию обороны, непосредственно опоясывающую Гуанчжоу. С утра до позднего вечера производилась рекогносцировка местности. Три дня В. К. Блюхер и генерал Сюй Чун-чжи лазали по сопкам, расположенным вокруг Гуанчжоу, окончательно намечая линию, по которой должны были проходить окопы. К построенным укреплениям срочно подводилась дорога. Чан Кай-ши, не рассчитывая на устойчивость гуансийцев, решил было перебросить один стрелковый полк на Хумынь. В. К. Блюхеру стоило большого труда отговорить его от этого преждевременного шага, явно ведущего к распылению сил. Генералы Сюй Чун-чжи, Чан Кай-ши и В. К. Блюхер выехали на Восточный фронт и произвели смотр 7-й отдельной бригады. Выступая перед солдатами, Сюй Чун-чжи говорил, что Китай сможет успешно завершить революцию только при условии союза с Советской Россией, борьбы с империализмом и теми, кто его поддерживает. 

25 декабря Чэнь Цзюн-мин в специальной телеграмме известил торговую палату о своем вступлении на пост главнокомандующего войсками. Уступая неоднократным просьбам гуанчжоуского купечества, говорилось в этой телеграмме, он решил начать наступление и освободить Гуанчжоу, при этом он рассчитывает на содействие торговой палаты. За неделю до этого, 18 декабря, в беседе с Ху Хань-минем В. К. Блюхер просил срочно принять меры к объединению командования в руках Военного совета при ЦИК Гоминьдана, а до этого провести расширенную военную конференцию генералов и командиров дивизий. [133] 

Такая конференция состоялась 22 декабря. Главнокомандующим Восточным фронтом был избран командующий Юньнаньской армией генерал Ян Си-минь. Ему было поручено решить все вопросы, связанные с разработкой не только плана обороны, но и наступления на Шаньтоу. На конференции было вынесено постановление о безусловном подчинении всех воинских частей приказам Ян Си-миня. 

Генерал Фань Ши-шэнь на совещание не явился, но через начальника своего штаба сообщил, что решения правительства он исполнять будет и оставит Гуандун лишь после полной победы над армией генерала Чэнь Цзюн-мина. 

24 декабря на совещании с участием Ляо Чжун-кая, Ху Хань-миня и В. К. Блюхера был сформирован Военный совет в составе Ляо Чжун-кая, Ху Хань-миня, генералов Сюй Чун-чжи, Чан Кай-ши, Ян Си-миня и в качестве советника В. К. Блюхера. Ян Си-миню вменялось в обязанность отчитываться в своей деятельности перед Военным советом. 

26 декабря состоялось первое заседание Военного совета, на котором генералу Ян Си-миню было предложено срочно затребовать от всех армий сведения о их боевой готовности, разработать план обороны Восточного фронта и план наступления. В зависимости от полученных данных главнокомандующий должен был наметить план сведения частей в группы. 

Предусматривалась организация общего резерва в районе Гуанчжоу в составе не менее 5–6 тыс. бойцов. Для проведения десантных операций против Чэнь Цзюн-мина создавался специальный морской отряд из нескольких судов во главе с крейсером. Было намечено также объединить кадры агентурной разведки при ставке главнокомандующего. Важное значение придавалось широкой агитации среди солдат и населения, особенно среди крестьян и рабочих. ЦИК Гоминьдана обязался выделить агитаторов для политической работы в армии и для контрпропаганды — распространения прокламаций в войсках Чэнь Цзюн-мина и среди крестьян прифронтовой полосы. 

Второе заседание Военного совета состоялось 30 декабря. Присутствовали помимо членов совета генерал Лю Чжэнь-хуань и У Чжао-шу в качестве секретаря. [134] 

Был рассмотрен разработанный генералом Ян Си-минем план. 

План наступления намечал движение на Шаньтоу тремя колоннами: северной — через Хэюань по р. Дун-цзян, центральной — через Вэйчжоу на Хэбо и южной — вдоль побережья. Северную колонну образует Гуанчжоуская армия (10 тыс. бойцов), центральную — Гуансийская (10 тыс.), южную — Юньнаньская (15–18 тыс.). Юньнаньцам отводилось кратчайшее направление на Шаньтоу с относительно благоустроенной сетью дорог. Это обеспечивало им захват побережья со значительным арсеналом в Шаньвэе и богатым районом Шаньтоу и освобождало «союзников» от наиболее тяжелой части наступления — штурма крепости Вэйчжоу. Рассчитывая направить юньнаньцев в качестве Центральной, а еще лучше Северной группы, В. К. Блюхер предложил Военному совету перенести обсуждение второй части плана главнокомандующего, т. е. конкретного распределения войск, на следующее заседание. При дальнейшем обсуждении было предложено усилить район Хумыня переброской туда всей Гуансийской армии, а оборону района от р. Дунцзян до Цзэнчэна возложить на юньнаньские войска. Им же предполагалось подчинить 7-ю отдельную бригаду гуанчжоусцев. Остальная часть Гуанчжоуской армии в составе 2-й дивизии и войск генерала Чан Кай-ши должна была составить общий резерв, расположенный в районе Гуанчжоу. Это предложение, поддержанное всеми членами совета, встретило, однако, решительные возражения генерала Лю Чжэнь-хуаня. Позднее в личной беседе Лю Чжэнь-хуань сообщил В. К. Блюхеру, что он, вообще говоря, согласен с поправками, но не принял их потому, что его командиры дивизий откажутся выполнять предполагаемую перегруппировку. Военный совет постановил: если генерал Чэнь Цзюн-мин будет пассивен, во второй половине января перейти в наступление самим. Ху Хань-миню было предложено срочно изыскать необходимые для наступления материальные средства. 

Будет ли осуществлен поход генерала Чэнь Цзюн-мина на Гуанчжоу? Насколько опасно начатое к югу от Гуйлиня сосредоточение сил генерала Шун Хун-юна? Есть ли угроза с севера со стороны Хунани и Цзянси? Все эти вопросы требовали ответа. [135] 

Возросшая военная активность северных милитаристов объяснялась, конечно, политическими соображениями. Они стремились лишить Сунь Ят-сена влияния на дальнейший ход событий в стране, а для этого необходимо было ликвидировать его опору в Гуанчжоу. Вся китайская реакция объединялась для борьбы против правительства Сунь Ят-сена. Вынашивался план общего наступления на Гуанчжоу. 

Сможет ли при таком положении правительство удержать в своих руках Гуанчжоу? В. К. Блюхер отвечал на этот вопрос утвердительно. И хотя Сунь Ят-сен был в отъезде, главный военный советник уверил правительство, что Гуанчжоу удастся сохранить. Объединенное наступление с севера против Гуанчжоу, по расчетам В. К. Блюхера, должно было встретить на своем пути ряд трудностей, которые будут тормозить согласованность действий противника. 

У войск генерала Шун Хун-юна для выполнения наступательной операции не был обеспечен тыл. Захватить Учжоу ему, может быть, удастся, но дальнейшее движение на Гуанчжоу будет опасным: в тылу окажутся армии генералов, занимающих южную часть Гуанси, они по-прежнему придерживались дружественного нейтралитета по отношению к Сунь Ят-сену. Эти генералы давно терпеливо выжидали благоприятного момента, чтобы свести счеты с Шун Хун-юиом. Кроме того, реальную угрозу Шун Хун-гону составляла армия дуцзюня Юньнани Тан Цзи-яо, который не прочь был оторвать часть Гуанси, чтобы быть сильнее при неизбежном столкновении с генералом Фань Ши-шэнем, намеревавшимся, как мы уже знаем, вернуться в Юньнань и занять место Тан Цзи-яо. 

Положение генерала Чэнь Цзюн-мина было тоже не блестящее. Недостаток средств вынудил его авансом собрать с населения большую часть налога за 1925 г. Не удивительно, что этот феодал-милитарист искал выход из положения в расширении своих владений. 

Для похода на Гуанчжоу генерал Чэнь Цзюн-мин мог собрать лишь 15–18 тыс. солдат, правда, лучше подготовленных, с более опытным в военном отношении командным составом, чем Гуанчжоуская армия. Войска такой численности значительной угрозы Гуанчжоу создать не могли. При всем разброде среди генералов, [136] поддерживавших Гуанчжоуское правительство, у Сунь Ят-сена было достаточно сил для отпора. 

Угроза измены генерала Фань Ши-шэня также отпадала. Было очевидно, что Фань Ши-шэнь использует дружественные отношения с Гуанчжоу для накопления сил и средств, чтобы в будущем овладеть провинцией Юньнань. Удержаться в Гуандуне в случае его захвата Чэнь Цзюн-мином он не смог бы. Захватив Гуанчжоу, Чэнь Цзюн-мин несомненно сразу лишил бы своего давнего врага всех доходов и привилегий, которыми он пользовался. Мы оценивали ситуацию так: Фань Ши-шэнь может и не пойти в наступление против Чэнь Цзюн-мина, но за Гуанчжоу драться станет и не изменит. 

Больше всего беспокоила В. К. Блюхера несогласованность действий отдельных соединений правительственной армии. Пользуясь этим, Чэнь Цзюн-мин мог разгромить «союзников» по отдельности или во всяком случае нанести им большие потери. 

Была ли опасность выступления со стороны внутренних противников Сунь Ят-сена? Попытки организации сил реакционерами предпринимались, но они все еще не представляли серьезной угрозы. У всех была твердая уверенность, что открытого выступления в ближайшее время не произойдет. Вместе с тем Блюхер призывал нас не упускать из виду возможности использования военных затруднений правым крылом Гоминьдана для давления на правительство с целью общего политического поворота вправо, особенно в крестьянском вопросе. До сих пор крестьянская политика верхушки Гоминьдана хотя и не отличалась ни устойчивостью, ни левизной, но по крайней мере не мешала крестьянскому отделу ЦИК Гоминьдана, где вся работа велась коммунистами. 

Военные советники, приехавшие из СССР, были заняты тщательным изучением сложившейся обстановки. Нам многое было еще не ясно. Мы видели растущие симпатии масс к правительству Сунь Ят-сена, активно участвовали в повышении боеспособности НРА. Но нужно признаться, что мы тогда еще не научились учитывать всю важность личных отношений между лидерами Гоминьдана и генералами «союзных» армий. 

С тех пор прошло почти сорок лет, и сейчас, возвращаясь [137] к анализу положения на фронтах, изучая документы, самые разнообразные записки и воспоминания, понимаешь, какую огромную работу развернула в то время молодая Коммунистическая партия Китая среди рабочих революционного Гуанчжоу, гуандунского крестьянства и солдат разношерстных армий. 

Мы видели, как в больших и малых делах раскрывался полководческий талант В. К. Блюхера, как мастерски он оценивал военную и политическую обстановку. С его уверенной логикой военачальника не могли не соглашаться даже правые элементы в Гоминьдане и эгоистически настроенные генералы «союзных» армий. В. К. Блюхер любил выражать свою оценку обстановки в схемах, в точном сравнении самых разнообразных факторов. Под натиском трезвого расчета В. К. Блюхера колеблющимся приходилось отступать и соглашаться с его доводами. 

И все же возникало одно обстоятельство, создававшее большие трудности в работе главного советника. 

Сунь Ят-сен и его ближайшие сподвижники придавали важное значение идее Северного похода против пекинских милитаристов. Сунь Ят-сен даже называл этот этап китайской революции этапом военных походов. Но вождь Гоминьдана не был военным человеком, он был далек от логики военного расчета. В. К. Блюхер опасался, что Сунь Ят-сен снова потребует немедленного осуществления Северного похода. В этом случае главному военному советнику Блюхеру предстояло решительно возразить против плана Сунь Ят-сена. 

Мы понимали, что Северный поход начать невозможно, пока не будет достигнуто необходимое единство в рядах Национально-революционной армии. Нельзя было рассчитывать на успех при нависшей угрозе наступления Чэнь Цзюн-мнна, неустойчивой общей обстановке в Гуандуне и тяжелых финансовых обстоятельствах правительства. Попытка начать Северную экспедицию, как мы видели, только что окончилась поражением. Было ясно, что Северная экспедиция была разгромлена не в ходе военных действий, а в результате ударов в тыл, столкновений отдельных генералов собственной армии. В. К. Блюхер и все мы были уверены, что юньнаньские милитаристы в Северный поход не пойдут: их вполне устраивает возможность извлекать [138] выгоды из пребывания в Гуанчжоу. Вот почему необходимо было уговорить Сунь Ят-сена временно отказаться от проведения Северного похода, а вместо этого готовиться к наступлению на Шаньтоу против Чэнь Цзюн-мина. 

Эту задачу В. К. Блюхер считал основной в своей работе. Он настаивал на переходе в наступление на Восточном фронте во второй половине января, если, конечно, генерал Чэнь Цзюн-мин еще раньше не нападет на Гуанчжоу. Вопрос о Восточном фронте Блюхер неизменно включал в повестку дня заседаний Военного совета. 

В беседе с нами Василий Константинович говорил: «Удастся ли столкнуть этот вопрос с мертвой точки? Это будет больше всего зависеть от энергии Ляо Чжун-кая в его поисках средств, которых сейчас у Гуанчжоу нет. Но я надеюсь на его энергию, надеюсь на коммунистических деятелей Китая, с помощью которых нам удастся склонить руководителей Гоминьдана начать Восточный поход. Только после успеха Восточного похода возможен Северный!» 

Начало похода

В январе 1925 г. В. К. Блюхер собрал советников и, улыбаясь, сообщил: 

— Это парадоксально, но доказать правительству необходимость незамедлительно организовать и начать Восточный поход помог мне генерал Чэнь Цзюн-мин. Как вам известно, в середине ноября правительство получило данные о том, что Чэнь Цзюн-мин в Шаньтоу провел со своими генералами совещание, на котором они выработали план наступления на Гуанчжоу. 

План Чэнь Цзюн-мина сводился к следующему (схема 2). 

Правая колонна в составе четырех пехотных дивизий численностью 15 тыс. солдат под общим командованием генерала Линь Ху сосредоточивается в районе Боло и переходит в наступление на Гуанчжоу севернее железной дороги Гуанчжоу — Коулун. 

Центральная колонна под командованием генерала Хун Шао-линя в составе пятнадцати отдельных соединений [140] и отрядов (10–12 тыс. человек) сосредоточивается в районе Шилун — Шитань и во взаимодействии с войсками Линь Ху наступает на Гуанчжоу вдоль железной дороги. 

Левая колонна под командованием генерала Лю Чжи-лю сосредоточивается к юго-востоку от Шилуна с задачей частью сил овладеть островами Хумынь и таким образом лишить Гуанчжоу всякой связи с другими районами страны; остальные силы этой колонны обеспечивают фланги и тыл основной группировки войск, наступающих на Гуанчжоу. 

— Наконец-то, — продолжал В. К. Блюхер, — телеграмма Чэнь Цзюн-мина от 25 декабря торговой палате, в которой он обещает «освободить» Гуанчжоу, встревожила правительство. Передо мной был поставлен вопрос: как отвести угрозу, нависшую над Гуанчжоу? Я ответил: предупредить наступление войск генерала Чэнь Цзюн-мина своим наступлением, включив в операцию все лучшие войска. 

Я рекомендовал (схема 3) 2-му и 3-му корпусам юньнаньцев под командованием командира 2-го корпуса генерала Фань Ши-шэня составить не Южную, как предлагалось на Военном совете, а Северную группу и двигаться по долине р. Дунцзян на Боло — Хэюань — Ухуа — Синнин. Практически наступать они, конечно, не будут, но, сосредоточившись на этом направлении, закроют путь наступления генералу Линь Ху. 

Центральной группе, гуансийским войскам под командованием генерала Лю Чжэнь-хуаня, ставится задача овладеть крепостью Вэйчжоу. 

"Южный Китай", y-kitay.ru

Южной группе в составе 2-й пехотной дивизии (2 тыс. штыков), 7-й отдельной бригады (4 тыс. штыков), отдельного полка Гуанчжоуской армии (1 тыс. штыков) и двух пехотных полков школы Вампу (2500 штыков) под общим командованием генерала Сюй Чун-чжи поручается, очистив железную дорогу Гуанчжоу — Коулун до границы английской концессии, перейти в наступление кратчайшим и наиболее удобным путем через Даньшуй — Хайфын на Шаньтоу. В этом районе широко развито крестьянское движение под руководством коммунистов во главе с товарищем Пэн Баем. Во время Восточного похода Гуанчжоу прикроет с севера Хунаньская армия генерала Тань Янь-кая, с [142] юго-запада — 1-й гуанчжоуский корпус генерала Ляо Хэн-кая. Будет подготовлен небольшой десант для высадки с моря в Шаньтоу. 

— На одном из штабных совещаний, — рассказывал В. К. Блюхер, — против моего плана выступило несколько китайских генералов. 

— Кратчайший и самый удобный путь на Шаньтоу, — говорили они, — заперт крепостью Вэйчжоу, где расположен гарнизон генерала Ян Кунь-ю, сторонника Чэнь Цзюн-мина. Мощные стены и естественные препятствия перед ними — цепь озер и рек — создали Вэйчжоу славу неприступной крепости. За две тысячи лет крепость эта ни разу не была взята. На глазах нашего поколения Вэйчжоу безуспешно штурмовали 38 раз. У нас нет артиллерии, способной разрушить ее стены. 

— А мы обойдем Вэйчжоу! — отвечал я. 

После долгих споров наш план был принят. В конце концов под давлением Гуанчжоуского правительства председатель Военного совета Ян Си-минь подписал приказ о наступлении. 

«Обстановка для похода на восток благоприятна», — говорил В. К. Блюхер. В самом деле, начавшаяся в сентябре на севере война между чжилийской милитаристской группировкой прислужников английского и американского империализма и прояпонски настроенными генералами сорвала намерение маршала У Пэй-фу пойти в «крестовый поход» против революционного Гуанчжоу. 

Огромная работа коммунистов по подготовке кадров Национально-революционной армии в школе Вампу начала приносить плоды. Выпуск курсантов школы обеспечил командными кадрами первые два полка новой армии. 

Верному соратнику Сунь Ят-сена Ляо Чжун-каю к этому времени удалось надежно привлечь на сторону правительства войска Хунаньской армии во главе с генералами Тань Янь-каем и Чэнь Цянем, корпус Юньнаньской армии генерала Чжу Пэй-дэ и часть Гуанчжоуской армии во главе с ее командующим генералом Сюй Чун-чжи. 

Под руководством наших военных советников был составлен план обороны Гуанчжоу, срочно возводились оборонительные сооружения на подступах к городу. [143] 

Одной из важнейших задач Коммунистической партии Китая была организация массового рабочего и крестьянского движения в провинциях Гуандун и Хунань. «Наша сила — бурный революционный подъем в стране, рост национального самосознания трудящихся», — заявил В. К. Блюхер на одном из митингов в Гуанчжоу в годовщину смерти В. И. Ленина. 

Митинги памяти Ленина были ярким выражением этого революционного подъема. Я присутствовал на нескольких таких манифестациях, и они остались в моей памяти на всю жизнь. 

День смерти Ленина был рабочим днем в Гуанчжоу. Митинги на предприятиях проводились в обеденный перерыв, а вечером в некоторых пунктах города состоялись большие массовые демонстрации. 

Ораторы говорили о героях революции Карле Либкнехте и Розе Люксембург, о расстрелянных забастовщиках — железнодорожниках Пекин-Ханькоуской дороги, о героях, павших за дело революции в Гуанчжоу. Выступали коммунисты, члены Гоминьдана, курсанты школы Вампу, слушатели школы руководителей крестьянского движения, студенты, рабочие. 

Приведу записанные мною отрывки некоторых выступлений. 

«Ленин открыл глаза человечеству. Он первый повел народ на борьбу за счастье, и благодаря этому в России победил народ. Мы, китайцы, томимся под гнетом империализма и сможем освободиться только тогда, когда претворим в жизнь заветы Ленина. О Ленине можно очень много говорить. Все народы любят Ленина. Его смерть — большая потеря для дела революции. Революционеры всегда жертвовали собой во имя счастья народа, и в этом их величие...» 

Из другой речи: «Россия — социалистическая страна, там нет угнетенных и угнетателей. При капиталистическом обществе не может быть счастья для всех людей. В капиталистическом мире земля принадлежит помещикам, большинство голодает, а у меньшинства слишком много всего... Ленин умер, но его учение знает весь мир». 

В день памяти Ленина, 21 января 1925 г., состоялся многолюдный митинг в Гуанчжоуском университете. Я был там вместе с группой курсантов. [144] 

Митинг открыл Ляо Чжун-кай. В президиуме вместе с гуанчжоускими руководителями — В. К. Блюхер. 

После вступительного слова участники митинга спели китайскую революционную песню. Потом Ляо Чжун-кай предоставил слово В. К. Блюхеру. Советский полководец говорил о Ленине как о величайшем стратеге революционной классовой борьбы. О том, что с его смертью не только советский народ, но и все народы колониальных стран потеряли великого вождя. Закончил В. К. Блюхер свое выступление призывом успешно завершить национально-освободительную революцию в Китае. Его речь была выслушана с большим вниманием и часто прерывалась бурными аплодисментами. 

Один из руководителей крестьянского движения рассказал собравшимся о шести агитаторах-крестьянах, отдавших свою жизнь за дело китайского народа. Курсант школы Вампу говорил о подвиге расстрелянного руководителя забастовки рабочих Пекин-Ханькоуской железной дороги. 

В то время многие правые руководители Гоминьдана, впоследствии предавшие революцию, произносили громогласные революционные речи. Ху Хань-минь в своем пространном выступлении говорил о причинах победы русской революции. Генерал Сюй Чун-чжи сказал, что национальная революция без поддержки рабочих и крестьян обречена на неудачу. 

На помост поднимались делегации союзов рабочих, моряков, крестьян с плакатами и знаменами и возлагали венки у портрета Ленина. Присутствующим раздавали фотографии В. И. Ленина, Карла Либкнехта, Розы Люксембург, доктора Сунь Ят-сена, текст китайского перевода «Интернационала» и различные прокламации. 

В прокламации комитета китайской военной молодежи в Гуанчжоу говорилось: «Ленин умер за дело мировой революции. Его революционные деяния в странах Востока громадны. Он также заложил основы плана революции в Китае. Мы вспоминаем нашего великого революционного вождя Ленина с любовью в сердцах». 

Митинги памяти Ленина в Гуанчжоу раскрыли всю силу революционного энтузиазма масс в момент угрозы со стороны контрреволюции. [145] 

За спиной генерала Чэнь Цзюн-мина стояли иностранные империалисты и феодалы-помещики. Они бахвалились: «Пусть гуанчжоуцы и вампусцы наступают. Чэнь Цзюн-мин эту горстку разобьет, а как только они побегут, их разоружат юньнаньцы». 

Перед началом общего наступления была проведена частная операция по окончательному очищению от противника железной дороги Гуанчжоу — Коулун от Шилуна на юг. 

2 февраля 1925 г. два полка школы Вампу и 16-й отдельный пехотный полк под общим командованием Чан Кай-ши были сосредоточены на островах Хумынь и Тайпин; 16-я пехотная бригада генерала Ли Фу-линя — в дельте р. Дунцзян на одном из островов против г. Дунгуань, 2-я пехотная дивизия и 7-я пехотная бригада под командованием генерала Чжан Мин-дэ — в районе оставленного противником г. Шилун (схема № 4). Южной группе Чан Кай-ши было приказано перейти 3 февраля в наступление и во взаимодействии с 16-й бригадой овладеть г. Дунгуань. Северной группе Чжан Мин-дэ — в этот же день овладеть городом Шилун. 

Военно-морские и военно-речные силы должны были нести охрану островов Хумынь, Тайпин и дельты р. Дунцзян; часть речных канонерок была выделена для содействия пехоте в овладении городами Дунгуань и Шилун. 

Однако руководители флота всячески старались уклониться от активных действий. В частности, речники доказывали невозможность для них принять участие в операции на р. Дунцзян из-за отсутствия данных о габаритах железнодорожного моста: они-де не знают, могут ли суда пройти под мостом. Хотя Шилун еще был занят противником, телеграфная связь с Гуанчжоу существовала, и в Шилун был послан соответствующий запрос. Как это ни странно, ответ был получен. У канонерок, предназначенных для боевых действий, были обрезаны мачты и укорочены трубы. 

Как потом выяснилось, «флотоводцы» боялись не столько противника, сколько своих «союзников» — юньнаньских и гуансийских войск. Советник по военно-морским делам Смирнов добился все-таки, чтобы часть речных канонерок вошла в русло р. Дунцзян. Пройдя [146] километров 20–25 вверх по реке, головная канонерка села на мель, на этом закончилась вся «речная операция». 

Мы готовились к штурму Дунгуаня, но противник отступил, и 16-я бригада неожиданно первой вошла в город без боя. 

После овладения городами Шилун и Дунгуань генералу Чан Кай-ши было приказано очистить железнодорожную линию до границы с концессией и в дальнейшем быть готовым к переходу в наступление на Даньшуй. 

7 февраля части нашей группы вышли на железную дорогу в районе Чанцин и при поддержке бронепоезда организовали наступление вдоль железнодорожной линии на юг (схема 4). 

В голове колонны шел 1-й пехотный полк под командованием генерала Хэ Ин-циня. В помощь мне, советнику 1-го полка, В. К. Блюхер назначил артиллериста Бесчастнова и кавалериста Никулина. Полку была придана одна из двух имевшихся горных пушек системы «Арисака», которую на специально приспособленных носилках несли в разобранном виде солдаты батареи школы Вампу. 

8 февраля мы узнали от пленного, что г. Даньшуй занимают части 13-го пехотного полка (приблизительно 1 тыс. человек) под командованием генерала Лян Ян-шэна, ловкача, получавшего одновременно деньги из Вэйчжоу от генерала Ян Кунь-ю и от англичан из Гонконга. По словам военнопленного, офицеры полка стремились скорее попасть в Гуанчжоу, солдатам, как всегда в милитаристских армиях, все было безразлично. Офицеры называли Гоминьдан партией бунтарей. Доктору Сунь Ят-сену они дали кличку «Сунь-пу» («Сунь-пушка»). Среди населения усиленно распускались слухи о том, что Сунь Ят-сен будто бы сговорился с иностранцами, раздает им должности и продает Китай. 

Получив сведения о выходе частей НРА на железную дорогу к югу от р. Дунцзян, находившийся в г. Тяньсиньдуне тысячный отряд противника начал отход, частью на восток, частью на юг по железной дороге. 

8 февраля в поезде на станции Шантан генерал Сюй Чун-чжи и главный советник В. К. Блюхер созвали совещание [148] с участием почти всего состава правительства и М. М. Бородина. 

Был принят уточненный план операции, в соответствии с которым предписывалось (схемы 4 и 5): Южной группе к середине февраля овладеть г. Даньшуй, предварительно полкам школы Вампу и 16-му отдельному полку очистить к 10 февраля всю железнодорожную линию и приготовиться к наступлению на Даньшуй из района Пинхусюй; 2-й пехотной дивизии и 16-му отдельному пехотному полку сосредоточиться в районе Тантоуся и приготовиться к наступлению на Даньшуй; 7-й отдельной бригаде выступить за 2-й пехотной дивизией с задачей прикрыть тыл и фланг Южной группы; Центральной группе — Гуансийской армии 9 февраля сосредоточиться в районе Шантан, перейти в наступление на крепость Вэйчжоу и 12 февраля овладеть ею; Северной группе — Юньнаньской армии оставить заслоны в районе Цзэнчэн, перейти в наступление на Боло с задачей овладеть им 12 февраля. 

После совещания В. К. Блюхер пригласил военных советников к себе. Василий Константинович встретил нас радостно. Он был в том приподнятом настроении, в каком бывает военачальник при удачном начале операции. Прохаживаясь по салон-вагону, он пояснял нам план операции и поставил перед каждым конкретную задачу. 

«Особенно надеюсь я на части, сформированные на базе школы Вампу, — говорил Блюхер. — Они должны стать ведущими, и роль наших советников при этих частях особенно важна. Вы должны показать свое военное искусство и революционный пафос. Ваши советы не должны оставаться только советами, их нужно умело претворять в жизнь. Китайских командиров, да и политических деятелей особенно тревожит судьба крепости Вэйчжоу. Они часто спрашивают, почему мы ее не берем штурмом, а обходим. Они опасаются вражеской диверсии в тылу наших войск. Особенно шумят по этому поводу юньнаньцы и гуансийцы. Для них это всего лишь подходящий предлог, чтобы оправдать свою пассивность. Они не верят в задуманную нами операцию и относятся к ее выполнению с преступной безответственностью. Это вам нужно всегда иметь в виду. Перед началом [150] операции командующий Гуансийской армией генерал Лю Чжэнь-хуань не нашел ничего лучшего, как уехать, сославшись на какие-то дела в Гонконге. Он оставил заместителя, который ничего не хочет предпринимать до возвращения командующего. Командующий Северной, юньнаньской, группой генерал Фань Ши-шэнь также до сих пор не соизволил прибыть к своим войскам. Он, видите ли, безумно занят в Гуанчжоу. Главнокомандующий генерал Ян Си-минь совершенно не интересуется судьбой похода. Вся наша надежда, как я говорил, на гуанчжоуцев и особенно на полки школы Вампу. Если вас будут спрашивать о крепости Вэйчжоу, говорите, что не так черт страшен, как его малюют. Вот и все. Если вопросов нет, желаю успеха. 

— Вперед, на Даньшуй!» — таким лозунгом закончил беседу с нами В. К. Блюхер. 

Все советники, кроме меня, уходили в приподнятом настроении. Со мной случилось несчастье, которое я скрывал от товарищей: уже несколько дней я страдал от дизентерии. Я решил промолчать, не докладывать начальству и больным выступить в поход. Спасибо полковому врачу-китайцу, он сделал мне два укола имитана; но на этом медицинская помощь кончилась, имитана у него больше не было. Тогда я решил лечить себя диетой — у нас было несколько банок английских галет. Но это мало помогало. Болезнь делала свое дело — я очень ослабел. Между тем на два полка у нас была только одна верховая лошадь (да и то пони), принадлежавшая генералу Хэ Ин-циню. 

Колесных дорог в этом районе не было. Продвигаться приходилось по пешеходным тропам. Правда, некоторые из них были выложены плитами. На ровной местности для перевозки грузов пользовались ручными тачками. В основном же все грузы переносились солдатами на коромыслах. Все необходимое для наших двух полков нес на себе целый батальон носильщиков из нанятых для этой цели крестьян. Основная оперативная работа у командиров была ночью, а день уходил на передвижение. В распоряжении командиров полков и высшего начальства имелись паланкины, где они отдыхали и высыпались. 

Мы, военные советники, не могли позволить себе передвигаться в паланкине, который несли люди. [151] 

На пони Хэ Ин-циня я не рассчитывал, и мне пришлось идти пешком, по-прежнему скрывая болезнь от окружающих. 

10 февраля, нагнав нашу часть на поезде, Блюхер вызвал Бесчастнова, Никулина и меня, похвалил порядок в 1-м и 2-м полках на марше и информировал нас об общей ситуации. От него мы узнали, что Гуансийская армия продолжает топтаться у железной дороги и не торопится выступать на Вэйчжоу. Северная группа скорее имитирует движение на Боло, чем действительно двигается. Под предлогом нежелательности «раздробления войск» командир 3-го корпуса юньнаньцев отказался выставить заслон в Цзэнчэн, чтобы обезопасить наш поход с севера. Для создания такого заслона Блюхеру пришлось попросить генерала Сюй Чун-чжи вызвать из Гуанчжоу полицейский полк У Те-чэна. Подступы к Шилуну укреплялись под руководством наших инженеров-советников Яковлева и Гмиры. 

В. К. Блюхер сообщил нам, что он, учитывая назначенную на 11 февраля дневку, посоветовал генералу Сюй Чун-чжи выдвинуть части вперед на 5–10 км, чтобы 12 февраля они могли сделать сильный рывок. 2-ю пехотную дивизию целесообразно расположить на левом фланге уступом вперед, что даст возможность захватить противника в мешок. 

10 февраля у станции Пинхусюй головные части нашего полка завязали бой с противником. При первых же выстрелах я предложил генералу Хэ Ин-циню подняться на небольшие возвышение неподалеку от железной дороги, чтобы лучше ориентироваться. Но с ним случилось что-то неладное: лицо его посинело, глаза закатились, а ноги отказались держать туловище. Трое вестовых (двое под руки, третий поддерживал сзади) с трудом втащили его ко мне на высотку, и он, как автомат, вряд ли понимая, что делает, повторял в виде приказа мои советы по развертыванию полка в боевой порядок. Вскоре лицо Хэ Ин-циня начало принимать естественную окраску, он постепенно пришел в себя и уже сознательно проводил в жизнь мои рекомендации. Развернувшийся полк решительно перешел в наступление и выбил с железнодорожной станции отряд противника численностью 300–400 человек. К вечеру 11 февраля бронепоезд с десантом из 150 курсантов [152] школы Вампу занял пограничную станцию Шэньчуаньсуй. 

По дороге было проведено два митинга с участием местных жителей и розданы листовки. Отношение жителей к нашим войскам, вначале недоверчивое, явно изменилось. 

По прибытии бронепоезда хорошо обученный дисциплинированный десант был высажен из вагонов и с развернутыми гоминьдановскими флагами выстроился у станции. Комиссар батальона, коммунист, произнес перед собравшимся населением яркую речь. Лозунг «Да здравствует революционный Китай!» был дружно подхвачен всеми. 

При встрече В. К. Блюхер сказал нам, что, наблюдая за операциями, он все больше убеждается в необходимости переформирования войск близких к правительству. 

— Главную роль должно играть не количество, а качество, — сказал Блюхер. — Трех-четырех дивизий трехполкового состава будет вполне достаточно. Генерал Сюй Чун-чжи в принципе со мной согласен. Он считает, что после разгрома Чэнь Цзюн-мина можно сформировать три дивизии: одну дивизию из полков школы Вампу и две — из состава Гуанчжоуской армии. Конечно, не все командиры старых соединений пойдут навстречу этой реформе. 

— А как юньнаньцы и гуансийцы ? — задал кто-то вопрос. 

— Я спрашивал генерала Сюй Чун-чжи, можно ли надеяться, что после наших удачных операций эти герои не разбегутся по домам. Он считает, что гуансийцы определенно уйдут в свою провинцию, а юньнаньцы либо в Юньнань, либо на север, — ответил Блюхер. 

На Даньшуй!

12 февраля войска правительства Сунь Ят-сена перешли в наступление на Даньшуй. Мы, военные советники, были охвачены смешанным чувством радости и тревоги. Мы отчетливо представляли себе, что только активными действиями, предупредив наступление противника, можно укрепить революционную базу в Гуандуне. [153] Но нам приходилось при наступлении отрываться от железной дороги, которая в какой-то степени напоминала привычные театры военных действий. Было страшновато попасть в совершенно незнакомые условия. 

К тому же мы не имели в Китае топографических карт, какими привыкли пользоваться, вместо них у нас были лишь своеобразные схемы без масштаба (например, схема 6). На них совершенно не указывались рельеф, дороги и т. п., между крупными населенными пунктами проводились только прямые линии, обозначающие характер связи: телеграф, телефон. Никакими военно-географическими описаниями района мы, конечно, не располагали. Отсутствие материалов мы старались возместить опросом знавших эти места офицеров и широко пользовались услугами местных проводников. 

Выступив от железной дороги на Даньшуй и далее на восток, мы оказались в положении первооткрывателей, капитанов кораблей, идущих в тумане. Не было возможности по-настоящему оценить находившиеся на нашем пути рубежи, и мы могли это сделать лишь при непосредственном соприкосновении с противником (так и случилось 10 февраля под Пинхусюй). С какого-либо возвышения мы взглядом оценивали местность. Горы чередовались с широкими или узкими долинами, дорога всегда проходила среди заливаемых водой рисовых полей. 

В плодородных долинах обычно были расположены крупные поселки или городки с прочными каменными домами. В горах поселки встречались реже. Были они меньше, постройки беднее, образующие террасы рисовые поля становились все мельче и, наконец, площадь последнего поля не превышала доски обыкновенного письменного стола. Над пропастью, на дне которой где-то глубоко-глубоко бежал ручей или речка, тянулась тропинка, с другой стороны круто нависали горы. Местами, достигнув перевала, тропа шла по водоразделу, с которого далеко были видны вершины хребтов, как правило, голые, без леса. 

При таких дорогах командирам частей необходимо было постоянно на случай боя двигаться в голове колонны. Они не могли, как у нас, проработав ночь, позволить себе, если допускала обстановка, отдохнуть, а [154] потом на лошадях или автомашинах догнать войска и занять свое место в колонне. 

В феврале в Гуандуне тепло. Солдаты были одеты легко: френчи, сшитые из синей хлопчатобумажной тонкой ткани, короткие, выше колен, брюки, сандалии, связанные из какой-то особой бичевы, обмотки, нашего типа фуражки с натянутыми на околыши клеенчатыми чехлами от дождя. За спиной у некоторых висели большие круглые шляпы, сплетенные из какого-то травянистого растения, у других имелись зонты или надетое скаткой прорезиненное полотнище от палатки. Все это предохраняло солдат в походе от тропических ливней. На плащи средств не было. Во время маршей у китайцев не принято делать, как у нас, короткие 10-минутные привалы после каждых 50 минут движения. При легкости обмундирования, вытянутости строя в колонну по одному солдаты меньше уставали. Привалы делали через 2–3 часа (в зависимости от крутизны дороги) минут на 15–20. Больших привалов для обедов также не устраивали, так как не было походных кухонь. Солдат кормили утром, перед походом, и вечером. Поскольку пища состояла в основном из риса и какой-нибудь зелени, она готовилась очень быстро. 

Наша попытка сократить разрыв между солдатскими трапезами не увенчалась успехом. Мы посоветовали по утрам готовить двойные порции, а так как везти еду было не на чем, заранее раздавать ее солдатам для обеда на больших привалах. Однако, получив обеденный паек, солдаты задолго до назначенного часа съедали его. Пришлось все оставить по-старому. Вскоре мы убедились, что двухразовое питание, если оно регулярно, обеспечивает солдату силы, необходимые для боевых действий. Но поскольку пища не отличалась большой калорийностью, один раз ненакормленные вовремя китайские солдаты быстро слабели. 

Уязвимым местом на марше оказалось охранение, особенно разведка. Как уже говорилось, у нас не было ни авиации, ни конницы. К нашим советам наладить надежное охранение китайские офицеры относились с прохладцей. Из-за этого, как мы увидим позднее, случалось много неприятностей. Сама жизнь заставила китайских командиров последовать в этом вопросе нашим рекомендациям. [156] 

Моя болезнь между тем развивалась. Питания галетами и чаем в походе было явно недостаточно. Я напрягал память, пытаясь припомнить, что же рекомендуют врачи при заболевании желудка, чем можно усилить мой рацион. Голод давал себя знать. Я решил, что моим «диетическим подспорьем» может стать какао. И как-то умудрился в одном из поселков купить и приготовить какао на молоке. 

Я пригласил к себе на «банкет» Хэ Ин-циня. Результат был неожиданным: генералу очень понравился этот напиток и он приказал старшему вестовому взять у меня урок приготовления «коко-фэй». С этой поры началось в штабе полка, а позднее в дивизии и даже во всей армии «поветрие» на какао. «Коко-фэй» в походе истреблялось пудами. Теперь уже Хэ Ин-цинь раз пять в день угощал меня этим напитком. Я так «накокофеился», что, вернувшись в Советский Союз, лет десять не то что пить какао, но и смотреть на него не мог. 

Чан Кай-ши, никогда не отличавшийся решительностью, передвигал свои части очень осторожно и к 15 часам 13 февраля сделал только 12-километровый переход до Лунгансюй, где и решил расположиться на ночлег. В 16 часов командир 7-й отдельной бригады сообщил, что около 9 утра слышал артиллерийскую стрельбу на участке 2-й пехотной дивизии. Чан Кай-ши счел это попыткой противника атаковать 2-ю дивизию, но не предпринял никаких шагов для выяснения положения. 

14 февраля, несмотря на протесты советника В. А. Степанова, полки школы Вампу выступили поздно и медленно двигались к Даньшую, где в это время была слышна перестрелка. Оказалось, что 2-я пехотная дивизия под командованием генерала Чжан Мин-дэ, стремившегося первым войти в Даньшуй, по собственной инициативе решительно двинулась вперед. Отбросив небольшой отряд противника, дивизия к вечеру 12 февраля овладела Синьсюем. 

В 8 часов 13 февраля противник атаковал 2-ю дивизию как со стороны Вэйчжоу, так и со стороны Даньшуя. Дивизия не только отбила атаку, но удачным контрманевром захватила около 300 пленных с винтовками и три пулемета. 

Преследуя врага, войска Чжан Мин-дэ к вечеру [157] 13 февраля вышли на подступы к Даньшую. Однако при попытке окружить отступающего противника 2-я дивизия сама была охвачена вышедшими навстречу частями гарнизона Даньшуя. Лишь благодаря расторопности командира дивизии охват был ликвидирован. 

Генерал Чжан Мин-дэ был весьма оригинальным командиром. Встретившись с противником, развернув для боя дивизию, он спокойно спускался на откос возвышенности, которая служила ему командным пунктом, доставал из паланкина примус, продукты и принимался за приготовление, в зависимости от времени дня, завтрака или обеда. Иногда он поднимался на возвышенность, где был поставлен бинокль на треноге, осматривал поле боя и, если, по его мнению, все шло нормально, спускался вниз и продолжал готовить или осуществлять свою трапезу. 

Как я уже говорил, Чжан Мин-дэ был больше купцом, чем генералом. Дивизия и два речных судна служили ему лишь средством обеспечения той или иной торговой операции или сбора налогов на подведомственных территориях. Поэтому-то он хотел раньше Чан Кай-ши захватить Даньшуй, а следовательно, и налоги с горожан. Под влиянием легкого успеха при подходе к городу Чжан Мин-дэ решил без предварительной подготовки в наступившей темноте ворваться в Даньшуй и выделил для этой цели одну роту из своей комендантской охраны. 

Советник безуспешно уговаривал генерала Чжан Мин-дэ согласовать действия по захвату города с полками школы Вампу. Генерал настоял на своем и приказал роте захватить город. Выполняя приказ, рота попала у моста под пулеметный огонь и, потеряв командира и многих солдат, отошла на исходные позиции. 

14 февраля 2-я дивизия, выбив противника из окопов на южных подступах к Даньшую, тщетно пыталась, опять-таки самостоятельно, овладеть городом. Дивизия имела только одну пушку, этого было мало, чтобы пробить брешь в городской стене. 

Около 14 часов с юга начали подходить полки школы Вампу. В 5–6 км от города советник Полло, шедший в голове 2-го полка, заметил в бинокль гоминьдановские флаги 2-й дивизии на холмах вблизи города и сообщил об этом командиру полка генералу Ван Ма-ю. Ван [158] Ма-ю не предупредил вовремя головные подразделения, и они обстреляли пушку и батальон 2-й дивизии. Перестрелка длилась 15 минут, к счастью, обошлось без серьезных потерь. 

Как я уже говорил, боевое охранение в Восточном походе фактически отсутствовало. К тому же генерал Хэ Ин-цинь, основываясь на неизвестно откуда полученных данных, уверял, что город занят нашими войсками. Мы, советники, также были «хороши»: впереди полка беспечно подошли к городу, попали под сильный ружейный огонь с юго-восточной стены и лишь каким-то чудом уцелели. Пришлось отвести солдат за возвышенности, окаймляющие город с юго-востока. 

Даньшуй был окружен, как и большинство китайских городов, каменной стеной. Стена толщиной до метра, высотой от 4 до 6 м, с бойницами и несколькими запертыми воротами защищала от ружейного огня. 

Установив на высотах всю нашу артиллерию — две пушки, мы, советники, предложили своим командирам полков договориться с командиром 2-й дивизии о совместном штурме города. Но они заявили, что до подхода Чан Кай-ши не рискуют принять какое-либо решение. 

К 17 часам Чан Кай-ши приехал и занял командный пункт у батареи. Он поделился с советником В. А. Степановым своим планом. 

Чан Кай-ши предлагал: выдвинув 7-ю отдельную бригаду к северо-востоку от Даньшуя фронтом на Пиншаньсюй, обложить город частями школы Вампу с востока и 2-й пехотной дивизии с запада и ждать капитуляции противника. По мнению Чан Кай-ши, противник должен был сдаться дня через два. 

В. А. Степанов резонно возразил, что ждать опасно, так как к противнику могут подойти подкрепления с востока. Следует немедленно приступить к подготовке ночного штурма. Он предложил основной штурм города произвести полками школы Вампу; главным силам 2-й пехотной дивизии — поддержать их с юго-запада и прикрыть боевые порядки наступающих с севера и востока; 7-ю отдельную бригаду оставить в резерве. 

«Советник инженер Васильев спешно подготовит штурмовые лестницы, для этого ему необходимо выделить роту курсантов из полковой школы», — сказал В. А. Степанов. [159] 

После мучительных колебаний Чан Кай-ши одобрил этот план. Был намечен основной пункт штурма — угол юго-восточной стены. Для операции выделялся 1-й пехотный полк, была поставлена задача батарее — пробить в стене проход для наступающих (схема 7). 

С наступлением темноты Васильев доложил, что курсанты успели приготовить только 18 лестниц. В 22 часа Чан Кай-ши предложил Степанову перенести штурм на 6 часов утра 15 февраля, мотивируя это усталостью солдат. 

Степанов, согласившись, посоветовал заготовить побольше лестниц и до рассвета распределить их по полкам и подразделениям. 

Около 7 часов 15 февраля пушки начали артподготовку. Бесчастнову, руководившему огнем батареи, с высоты хорошо было видно, что парапеты стены усилены мешками с песком. Снаряды для горных пушек мы, советники, приготовили следующим образом: укоротили [160] гильзы снарядов, предназначенных для полевых пушек и «Арисаки», и на глазок насыпали в них порох. Разумеется, такие снаряды давали большое рассеивание. Но до цели было меньше километра, орудия вели огонь с открытых позиций, и руководил огнем бывший начальник артиллерии советской дивизии, поэтому попадания были довольно удачны. Шрапнель частью уничтожила, а частью согнала обороняющихся со стены. Гранатами была проделана в стене большая брешь. 

Около 7 часов 30 минут 1-й батальон 1-го полка под прикрытием ружейно-пулеметного огня перебежками приблизился к стене. Но штурмовых лестниц, как на грех, не оказалось. Солдаты постепенно накапливались в исходном для броска на стену пункте, появилось ротное знамя, а лестниц все не было. Получилась неприятная заминка. 

Чан Кай-ши, одетый в кавказскую бурку, нервно ходил взад-вперед за позицией батареи. Время от времени с воплем, похожим на карканье вороны, он взмахивал руками, приподымая полы бурки. Глазами, полными злобы, он посмотрел на советников, как будто кто-то из нас, а не он, Чан Кай-ши, был виноват в том, что ночью не доставили лестниц в штурмовые подразделения. 

Много позднее, в 1937 г., мне рассказывали, что при обороне Нанкина от японцев Чан Кай-ши вместо благодарности также высказывал свое недовольство небольшому отряду советских храбрецов — добровольцам-летчикам, которые в героической борьбе с японской авиацией из-за своей малочисленности не всегда могли спасти Нанкин от бомбардировки японской авиации. 

Генерал Хэ Ин-цинь, опять посиневший, как утопленник, прятался от Чан Кай-ши на склоне за кустами. Сбежав с высоты к солдатам, советник Никулин не знал, что предпринять. 

В свое время, до военной службы, пробиваясь «в люди», как тогда говорилось, чтобы обеспечить себе возможность учиться, я сменил много профессий, довелось быть и пожарным. И тут под Даньшуем я вспомнил, как в добровольном пожарном обществе учили нас без лестниц влезать на стену. Мне даже однажды пришлось применить этот способ при тушении загоревшегося лесного склада на старом монетном дворе в Екатеринбурге [161] (Свердловск). Способ такой: один из пожарных, наклонившись, руками упирается в стену, другой влезает ему на спину и на плечи; первый выпрямляется, второй хватается за край стены и оказывается у цели. «Вот выход из положения!» — подумал я. Поделившись своей мыслью со Степановым и Бесчастновым и попросив последнего вести тщательное наблюдение и своевременно поддержать нас огнем, я быстро сбежал с высоты и решил вместе с Никулиным практически показать солдатам, что нужно делать. Мы подбежали к пролому, Никулин наклонился, а я полез было ему на плечи, но подбежавшие китайский политрук и знаменосец сразу нас поняли и не пустили на стену. Секунду они спорили, кому из них влезать первым. Политрук признал довод знаменосца — знамя вперед! — убедительным, и солдат-коммунист со знаменем в руках очутился на стене, но тут же был ранен. Политрук подхватил знамя. И вслед за ним, напоминая гусеницы танка в движении, в пролом полезли солдаты и офицеры. 

Изнутри были открыты ворота, и солдаты хлынули в город. Вскоре после этого преодолели стену и солдаты 2-го полка, — имевшие лестницы. После короткого боя город был занят 1-м и 2-м полками школы Вампу. 

Только 300 солдат противника избежали плена — из-за слишком медленного продвижения 3-го батальона 1-го полка к устью ручья, что севернее Даньшуя. Всего под Даньшуем были взяты в плен 700 вражеских солдат, захвачено около 1 тыс. винтовок и 6 пулеметов. 

Преследование противника фактически не было организовано; за ним двинулись несколько разрозненных подразделений и на незначительное расстояние. 

Потери с нашей стороны — около 10 убитых, 40 раненых. 

В бою солдаты показали себя отважными и находчивыми. Отлично себя зарекомендовало большинство младших офицеров первого выпуска школы Вампу. 

После боя 1-й полк собрался северо-западнее города, Два батальона 2-го полка и штаб Чан Кай-ши расположились в самом Даньшуе. 2-й батальон 2-го полка занял высоту 194,8 в 2 км к северо-востоку от города. 

Около 10 часов мы заметили, что противник сосредоточивается на северо-востоке. Трудно было предположить, что к нему уже успело подойти подкрепление. [162] 

По-видимому, часть гарнизона занимала позицию для прикрытия отхода главных сил на Пиншаньсюй. 

Не желая признаться друг другу, что они, генералы, перед тем как принять решение, советуются с нами, Чан Кай-ши и Чжан Мин-дэ около 12 часов дня встретились без советников и сами выработали план дальнейших действий. О своем решении как об окончательном Чан Кай-ши поставил в известность Степанова. Полки школы Вампу должны были выступить на восток вдоль побережья, в дальнейшем с подходом судов погрузить на них десант и высадить его в тылу противника, отступающего от Даньшуя; 2-й дивизии предписывалось двигаться на Пиншаньсюй, а 7-й бригаде — на Вэйчжоу. В. А. Степанова озадачил такой план. Предстояло действовать не кулаком, а растопыренными пальцами. В это время поступили сведения, что из Вэйчжоу на помощь к противнику подошли новые части — около 2 тыс. человек. Генералы вновь без участия советников выработали план действий на 16 февраля, в соответствии с которым 2-я дивизия и 7-я бригада, сосредоточившись на восточном берегу реки к северу от Даньшуя, должны были атаковать противника с охватом его левого фланга. Чан Кай-ши собирался 15 февраля перебросить на левый берег реки к западу от города свой 1-й полк. 16-го утром направить туда же 2-й полк и перейти в наступление в северном направлении с охватом правого фланга. Предполагалось, что эти части во взаимодействии со 2-й дивизией окружат противника. При перегруппировке намечалось ненужное перекрещивание частей (схема 8). 

Мы не могли понять, какие соображения были положены в основу этого плана. Поскольку методы работы советника с командиром тогда только нащупывались, не все советники решались оспаривать неудачные решения, и приказ генералов был передан войскам. 

Советники при Чан Кай-ши и Чжан Мин-дэ только собирались доложить обо всем по телефону Блюхеру, находившемуся в штабе главнокомандующего Сюй Чун-чжи, как положение резко изменилось. Около 16 часов противник перешел в наступление, а части 2-й дивизии вместо предусмотренной переправы на восточный берег реки сгруппировались на западном и повели бой с наседавшим противником. В тяжелом положении оказалась [163] 7-я бригада, которая вела бой к северу от Даньшуя с превосходящими силами противника. Мы с Никулиным посоветовали генералу Хэ Ин-циню не переводить на западный берег 1-й полк школы Вампу, оставив его на прежних позициях. Два батальона 2-го полка и 7-й полк 2-й дивизии в это время находились в городе. Никто не знал точно, что произошло на фронте, наступило явное замешательство. Советники при Чан Кай-ши и Чжан Мин-дэ поспешили к своим командирам. 

Советник при генерале Чжан Мин-дэ застал 2-ю дивизию в затруднительном положении. Чжан Мин-дэ ввел в бой свой последний резерв, личную охрану, и уравновесил положение. 7-я бригада, не выдержав натиска противника, побежала частью через город, частью вдоль юго-восточной стены на юго-запад (схема 9). 

В. А. Степанов предложил Чан Кай-ши до выяснения быстро меняющейся обстановки отложить исполнение приказа. Но тот с явным неудовольствием возразил, что приказ отдан и должен быть выполнен. Через 15 минут [164] после этого разговора на улице у штаба Чан Кай-ши показались отступающие солдаты 7-й бригады. На бегу они ухитрились разграбить обоз. Чан Кай-ши испугался до полусмерти. Крикнув, чтобы отводили из города 1-й и 2-й полки, он присоединился к бегущим солдатам. Советники, тщетно пытавшиеся приостановить панику, вышли из города позднее. Мы увидели, что противник незначительными силами занял одну из высот на северо-востоке от города. Разыскав Чан Кай-ши, окруженного панически настроенными офицерами штаба, наши советники предложили ему немедленно прислать хотя бы роту на юго-восточную высотку, чтобы задержать дальнейшее продвижение [165] противника. После шумной перебранки, возникшей между чинами штаба, рота все же была выслана, но... в другом направлении. Видя эту беспомощность, советники Степанов, Бесчастнов, Дратвин и Полло с пулеметом под огнем противника сами заняли высотку и открыли огонь по неприятелю. Лишь тогда Чан Кай-ши приказал батальонам 2-го полка двинуться за советниками. При виде наступающих солдаты противника без сопротивления начали отходить, а потом и побежали. Незадолго до этого советники 1-го полка школы Вампу, видя бегство 7-й бригады, посоветовали генералу Хэ Ин-циню перейти в контратаку в северовосточном направлении. Стремительной атакой 1-го полка противник был опрокинут. Это дало возможность удержать город и выручить батальон 2-го полка, застрявший в районе высоты 194,8. 

Противник отступил на Пиншаньсюй, но его и на этот раз никто не преследовал. 

Уже темнело, когда генерал Хэ Ин-цинь, Никулин и я в приподнятом после удачной контратаки настроении отправились в город в штаб генерала Чан Кай-ши, чтобы доложить о результатах. 

Нас несколько удивило, что охрану городских ворот несли солдаты 7-го полка 2-й дивизии генерала Чжан Мин-дэ, а не нашего 2-го полка школы Вампу. 

В городе было темно, когда мы, петляя по узким улицам, добрались с помощью проводника до штаба. Сначала мы не заметили, что у входа нет часовых, окна не освещены. 

— Туда ли ты нас привел? — строго спросил проводника Хэ Ин-цинь. 

— Туда. 

Во дворе было пусто. Удивленные, мы вошли в дом, осветили одну за другой комнаты электрическим фонариком и обнаружили лишь разбросанные в спешке бумаги и сдвинутую в беспорядке мебель. 

Собираясь уходить, мы столкнулись с одним из офицеров 7-го полка и спросили его, куда перешел штаб Чан Кай-ши. 

— Паола, Паола! (убежали!), — ответил офицер. 

Часа через два мы наконец разыскали штаб и самого Чан Кай-ши в нескольких километрах от города в каком-то монастыре. [166] 

Не разобравшись в обстановке, предполагая, что сражение проиграно, Чан Кай-ши приказал отводить 2-й полк как раз в тот момент, когда противник побежал после нанесенного ему 1-м полком удара. 

Чан Кай-ши, увидев нас, явно обрадовался. Выслушав донесение, он робко попросил возможно более скрытно отвести 1-й полк с занимаемой позиции на юго-восточную окраину города. Генерал все еще не мог осознать, что он победитель, а не побежденный. 

— Противник отброшен. Даньшуй в наших руках. Зачем же лишать город прикрытия? Полк должен остаться на месте, — возразил я. 

Меня поддержал В. А. Степанов, и после некоторого колебания Чан Кай-ши согласился с нами. Когда мы вышли, Степанов подробно рассказал мне и Никулину о бегстве штаба. Так Чан Кай-ши в матче с Чжан Мин-дэ забил мяч в собственные ворота: не желая того, передал город 7-му полку 2-й дивизии, который разобрался в обстановке и не поддался панике. 

Подводя итоги событиям дня, мы отмечали доблесть солдат 1-го и 2-го полков и офицеров первого выпуска школы Вампу, не поддавшихся панике подобно их старшим командирам и даже в самые критические минуты точно выполнявших все распоряжения. Мы были свидетелями отчаянной паники генерала Чан Кай-ши, его штаба и командира 2-го полка генерала Ван Ма-ю. Вскоре Чан Кай-ши, забыв о собственном поведении, отстранил от занимаемой должности генерала Ван Ма-ю за то, что он не знал, где находились подразделения его полка во время боя. Командир 2-й дивизии генерал Чжан Мин-дэ показал себя в бою решительным и энергичным. Все говорили о беззаветной храбрости наших советников. Для меня было ясно одно — нам еще не удалось наладить должное взаимодействие с командирами в бою, мы еще не полностью взяли в свои руки оперативное руководство. 

На Шаньтоу!

Выставив после боя за Даньшуй сторожевое охранение, генералы Чан Кай-ши, Чжан Мин-дэ и командир 7-й отдельной бригады ни о каких самостоятельных [167] планах наступления и не думали. Они пассивно ожидали приезда генерала Сюй Чун-чжи и главного советника В. К. Блюхера. 

Прибыв в Даньшуй 18 февраля, В. К. Блюхер сообщил нам, что юньнаньский генерал Тан Цзи-яо сговорился с У Пэй-фу и перешел в наступление на провинцию Гуанси. Теперь он находится в нескольких переходах от ее столицы. После захвата Гуанси Тан Цзи-яо предполагает сразу же продолжать наступление на Гуанчжоу. 

В связи с новой угрозой союзники Гуанчжоуского правительства в Гуанси настаивают на том, чтобы 2-й корпус Юньнаньской армии под командованием генерала Фань Ши-шэня из района р. Дунцзян был срочно переброшен к р. Сицзян для встречного наступления против армии генерала Тан Цзи-яо. Об этом просит и сам Фань Ши-шэнь. 

«И все же наибольшая опасность Гуанчжоу, — сказал нам Блюхер, — сегодня угрожает с востока, а не с запада. Союзники в Гуанси располагают достаточными силами, чтобы приостановить наступление генерала Тан Цзи-яо. Пока мы не нанесли решительного поражения Чэнь Цзюн-мину, переброска корпуса Фань Ши-шэня на запад нежелательна. Правда, юньнаньцы не торопятся продвигаться на Боло, а больше имитируют движение. Однако они маячат на этом направлении, и в случае перехода армии генерала Линь Ху в наступление они хоть сообщат нам об этом. 

Гуансийские войска также делают вид, что двигаются на Вэйчжоу, а в действительности топчутся на месте. К тому же, — продолжал В. К. Блюхер, — поступают сведения, что командующий Гуансийской армией генерал Лю Чжэнь-хуань ведет секретные переговоры с Тан Цзи-яо. Положение Гуанчжоуского правительства тяжелое: средства иссякли. Ляо Чжун-кай пытается получить заем у купечества Гуанчжоу, но для этого необходима победа над Чэнь Цзюн-мином. Тогда и заем купцы дадут, и доходы у правительства увеличатся. Я уже поставил перед генералом Сюй Чун-чжи вопрос о пополнении действующей армии 6-й бригадой 3-й пехотной дивизии, одной из бригад 1-й дивизии и бригадой генерала У Те-чэна. Этих сил будет достаточно для закрепления нашего тыла при продвижении к [168] Шаньтоу. Командующий в принципе согласен направить эти части на фронт. 

В районе Пиншаньсюй против нас сосредоточен корпус генерала Хун Шао-линя и войска генерала Е Да-юй, всего около 7500–8000 штыков. Генерал Ян Кунь-ю заперся в крепости Вэйчжоу. Сведений о частях генерала Линь Ху у нас нет. 

Китайских генералов, в частности Чан Кай-ши, как омут, притягивает крепость Вэйчжоу. Но ключ к победе не в крепости, а в разгроме главных сил Хун Шао-линя. Их нужно разбить до того, как мы развернем наступление на Шаньтоу. Я настоял на этом. 20 февраля мы выступаем. И без того мы потеряли много времени, засидевшись в Даньшуе. 

Опыт начавшегося похода показал, — закончил свой обзор Блюхер, — что еще не все советники завоевали должное положение в войсках. Мы здесь находимся для того, чтобы помочь китайскому народу и его революционному авангарду вырваться из лап империализма и милитаризма. Помните, что еще неизвестно, будет ли признаваться нашей заслугой успех выигранного при участии советника боя, а вот каждый проигранный даже не по вине советника бой непременно будет ставиться ему в вину. Мы должны быть всегда в курсе общего положения дел и с должной твердостью убеждать генералов принимать наши советы. Это не значит, что надо подменять командира. Мы должны его растить, учить, но учить в походе, в бою. И, естественно, учить только на положительных примерах. Поэтому нельзя оперативные и тактические вопросы выпускать из своих рук». 

Зарядка, которую В. К. Блюхер дал нам в этот вечер, была очень важной для дальнейшей работы всей группы наших военных советников. Я и сейчас вспоминаю об этой беседе с благодарностью. 

19 февраля Василий Константинович сообщил нам, что принято решение начать наступление 20 февраля. 

2-я дивизия и 7-я бригада должны были двигаться северной дорогой на Байманхуа и далее на Хайфын; полки школы Вампу — на Жэньшаньсюй — Хайфын. 

20 февраля 2-я пехотная дивизия и 7-я бригада выступили с большим опозданием. Около двух часов войска тянулись через город и сконцентрировались к северу [169] от него. В 10 часов разведка, высланная 1-м полком школы, неожиданно столкнулась с противником. Завязалась перестрелка на высотах к северу от деревни Литан. Полк быстро развернулся для боя. Вскоре на дороге Вандотань — Даныпуй была замечена еще одна колонна противника, которая грозила обойти правый фланг 1-го полка. По нашей просьбе правее нас вскоре вступил в бой 2-й полк школы Вампу. 

Бой произошел на горном плато. До сих пор бои велись на отдельных направлениях силами небольших отрядов, поэтому иногда между войсками оказывались значительные участки неразведываемой территории. Разведка у нас была только пешая, а значит ограниченная расстоянием. Донесения старшим командирам направлялись также с пешими курьерами. Неожиданное появление незнакомой воинской части с фланга, даже с тыла было обычным делом. А кто это — свои или чужие, до самого столкновения разобраться было невозможно. Поэтому каждое подразделение имело отличающийся от других флаг. 

Теперь же во время встречного боя на открытом горном плато передвижения с той и другой стороны были хорошо видны простым глазом. Все это напоминало нам военные занятия на огромном ящике с песком. 

Развернувшиеся полки вели огневой бой с противником. С расстояния около километра наши подразделения либо не понимали сигналов командиров о переходе в наступление, либо ждали еще какой-то команды. Во всяком случае солдаты лежали на месте. Не исключено, что по секрету от советников Чан Кай-ши отдал приказ оставаться на месте. Как мы увидим позднее, именно такой приказ был отдан командиру 2-го полка. 

Высланный в обход правого фланга противника по долине р. Даньшуй 3-й батальон вел ненужные перестроения, но вперед не двигался. Наконец он перешел реку вброд и остановился. Мы отправили посыльного с приказом командиру батальона как можно скорее двигаться в обход противника. Но когда он еще дойдет! Бой между тем развивался в «классической» для наемных войск манере: лежат, стреляют, пока есть патроны, потом побегут кто куда. 

Нужно было во что бы то ни стало поднять полк в наступление. [170] 

— Надо показать им пример — пойти вперед! — предложили мы генералу Хэ Ин-циню. 

— Ложись за пулемет, — сказал я Никулину, — поддерживай наступление огнем, а я поведу роту в атаку. 

Я подошел к одному из взводов и на своем бедном китайском языке, больше при помощи рук, попытался объяснить солдатам задачу. Они лежат, не понимают моего «китайского языка»! Тогда я решил поднимать солдат по одному, по два, начиная с командира взвода. Наконец меня поняли. Солдаты стали подниматься, кричали, подавали сигналы другим, и вскоре весь полк решительно, как на ученье, тронулся стеной вперед. Не принимая боя, противник начал отход. 

После этого генерал Хэ Ин-цинь долго извинялся, что из-за боли в груди не смог пойти со мной в атаку. 

В это же время крупные силы противника стали спускаться с гор к Даньшую, но, почувствовав наше давление с севера, поспешно отступили на Пиншаньсюй. Бой показал, что в такой обстановке неожиданные встречи могут быть частыми и что противник — войска генерала Хун Шао-линя — отличается значительным упорством. Основательно потрепанные у Шилуна, на подступах к Даньшую и в самом Даньшуе, они все же пытались вновь атаковать нас. 

Чан Кай-ши не командовал полками школы Вампу во время боя. Заслышав стрельбу, он остановился на дороге у мостика примерно в километре к северо-востоку от Даньшуя. 

Советник В. А. Степанов вернулся с наблюдательного пункта и доложил в присутствии прибывшего В. К. Блюхера, что противник обходит наш правый фланг с юга и поэтому необходимо поторопить 2-й полк с переходом в наступление. Чан Кай-ши ответил, что, по имеющимся у него данным, противник бежал, а 2-му полку приказано его преследовать. Это была ложь. Примерно через час В. К. Блюхер подъехал ко 2-му полку, преспокойно стоявшему на месте, и спросил, почему полк не двигается. Чан Кай-ши вынужден был сознаться, что на самом деле отдал полку другой приказ — отбить наступление противника, занять высоты и остановиться. [171] 

21 февраля мы заняли Байманхуа и Пиншаньсюй. Так победоносно начался первый Восточный поход.

* * *

В ходе военных действий складывалась новая Национально-революционная армия Китая, солдатам которой были понятны цели национально-освободительной войны, сформулированные в политической программе Гоминьдана. 

Эта программа, разработанная при активном участии китайских коммунистов, провозгласила главной задачей объединение и демократизацию страны на основе развертывания антиимпериалистической и антифеодальной революции. 

Три народных принципа и выдвинутые Сунь Ят-сеном три основные политические установки — союз с Советской Россией, союз с компартией, поддержка крестьян и рабочих — определяли стратегическую линию Гоминьдана в тот период. «Национальная революция может победить только при участии крестьян и рабочих, — говорилось в манифесте Гоминьдана. — Гоминьдан оказывает помощь рабоче-крестьянскому движению, стремится развивать его и поддерживать экономические организации рабочих и крестьян, вовлекая их в национально-революционное движение». 

Правительство Сунь Ят-сена начало претворять в жизнь лозунг «поддержка крестьян и рабочих», сыгравший в первом Восточном походе немаловажную роль. 

15 июля китайские рабочие, возмущенные введением в англо-французской концессии на о. Шамянь оскорбительных для китайских рабочих и служащих правил (в определенные часы вход на остров запрещался, производились обыски и т. п.), забастовали и покинули концессию. 

Правительство Сунь Ят-сена по предложению коммунистов расселило бастующих рабочих в городе, оказало им материальную поддержку и разрешило выставить пикеты против штрейкбрехеров. Положительно отнеслось правительство и к поддержке рабочих и служащих Шамяня со стороны железнодорожных рабочих дороги Гуанчжоу — Коулун, которые объявили забастовку [172] солидарности. Правительство поддержало и стачку китайских моряков, работавших в Гуанчжоу на иностранных судах. 

Ряд мероприятий наметило правительство и в крестьянском вопросе. В манифесте Гоминьдана говорилось: «Поскольку Китай — страна земледельческая, и крестьянство страдает больше всех других классов, Гоминьдан требует, чтобы безземельные крестьяне и арендаторы были наделены землей и средствами для ведения хозяйства». 

В феврале того же года крестьянские союзы, созданные коммунистами во главе с товарищем Пэн Баем в уезде Хайфын и объединявшие 100 тыс. крестьян, боровшихся против помещиков-лиходеев за снижение арендной платы, были распущены генералом Чэнь Цзюн-мином. Крестьяне, как правило, помогали Национально-революционной армии в ее походе. 

Перед началом Восточного похода в школе Вампу был создан пропагандистский отдел под руководством коммунистов. Работниками отдела были заготовлены 500 тыс. прокламаций к солдатам, 100 тыс. листовок для распространения среди крестьян, 50 тыс. экземпляров текстов революционных песен. 

Все эти материалы распространялись во время Восточного похода. В крупных населенных пунктах организовывались митинги под такими, например, лозунгами: «Организация крестьянских союзов», «Снижение арендной платы». Крестьяне, особенно в уездах Хайфын и Луфын, радостно встречали части Национально-революционной армии, внимательно выслушивали пропагандистов, добровольно вызывались переносить имущество войск и во многих деревнях организовывали комитеты для встречи революционных солдат. Единодушная поддержка народа — первая важнейшая причина успешного начала похода НРА. Вторая причина — создание крепкого костяка новой Национально-революционной армии в виде 1-го и 2-го полков школы Вампу, состоявших не из профессионалов, наемных вояк, а из солдат-добровольцев. Эти солдаты, попав под благотворное влияние политработников-коммунистов и нового революционного офицерства, только что выпущенного из школы Вампу, прониклись революционным духом, поняли, за что они идут воевать. [173] 

При феодальной раздробленности Китая никакой централизованной системы комплектования армии не существовало. Каждый генерал-милитарист формировал войско по-своему, предпочитая вербовать солдат из «родной» провинции, чтобы играть на чувствах местного патриотизма землячества. 

В городах Китая в то время была жестокая безработица, в деревне не хватало земли. Поэтому многие крестьяне соглашались идти в солдаты, чтобы пропитаться самим и что-то заработать для семьи. В среднем солдату-наемнику платили 8 китайских долларов в месяц, из которых шесть вычитали за обмундирование и пищу, а два выдавали на руки. Эти-то два доллара и привлекали «добровольцев», надеявшихся оказывать какую-то денежную помощь своим семьям. 

Служба в войсках милитаристов, основанная на палочной дисциплине, была тяжелой. Солдатам были совершенно чужды цели боевых действий. У них была лишь надежда ограбить обоз противника да пленных офицеров и на этом «разбогатеть». 

Как мы видели из обращения генерала Чэнь Цзюн-мина к населению перед походом на Гуанчжоу, милитаристы обычно обещали избавить народ от «тирании», не допускать грабежа населения и т. д. Разумеется, захватив власть в провинции, все они одинаково разоряли крестьян поборами. 

Солдаты и офицеры «союзных» армий, временно поддерживавших Гуанчжоуское правительство, также не прочь были заняться грабежом. Разграбили, например, в Хайфыне дворец Чэнь Цзюн-мина. По словам командира 2-й дивизии Чжан Мин-дэ, офицеры пытались, но не смогли удержать солдат от этого. На деле грабеж был организован самим генералом. 

Понятно, что у солдат милитаристских армий не было никакого стимула подвергать свою жизнь опасности. Каждый из них сам для себя разрабатывал «стратегический план». Лежит за укрытием, постреливает и выжидает, когда противник останется без патронов и побежит. Обычно ждать приходилось недолго. Даже в НРА лучше других снабжавшиеся части школы Вампу имели на солдата по 200–250 патронов на всю кампанию, т. е. патронов по 50 на бой. У большинства же милитаристов боеприпасов было еще меньше. [174] 

Поэтому солдат генеральской армии не рвался в бой, зато с резвостью оленя бросался преследовать уже бегущего врага, чтобы поживиться чем-нибудь из брошенного им имущества. Если же чаша весов в бою склонялась на сторону противника, «солдат-стратег», не ожидая команды, обращался в бегство, грабя по пути свои обозы, а если позволяло время, и покидаемые населенные пункты. Можно себе представить, как смотрело население на такие войска. 

По-другому обстояло дело в НРА, особенно в полках школы Вампу. Солдаты не были заражены милитаризмом, большинство из них пришло из деревни. Китайские крестьяне-бедняки при хорошо поставленной политической работе становились настоящими бойцами революции. Политические работники школы Вампу и сформированных частей Национально-революционной армии донесли до каждого солдата живую идею борьбы за освобождение родины от империалистов и их пособников — китайских феодалов-милитаристов. 

Вчерашний безземельный или малоземельный крестьянин, ставший солдатом НРА, верил, что с победой революции у него будет земля, и он дрался в бою на совесть. Не удивительно, что население скоро стало охотно помогать молодой НРА.

* * *

После встречного боя главные силы генерала Хун Шао-линя отошли на восток. Сведений о движении войск генерала Линь Ху не поступало. 

Командующий гуансийскими «союзными» НРА войсками Лю Чжэнь-хуань вернулся из Гонконга в Гуанчжоу, но войска его по-прежнему были инертны. Юньнаньцы наконец-то заняли г. Боло. 

Наша северная колонна (2-я дивизия и 7-я бригада), перейдя в наступление 21 февраля, заняла Байманхуа и Пиншаньсюй, под вечер 24 февраля вошла в соприкосновение с противником, сбила его и, энергично преследуя, 27 февраля в 10 часов утра овладела Хайфыном. Полки школы Вампу без серьезных столкновений с противником к вечеру того же дня подошли к Хайфыну. [175] 

Еще до этого рота курсантов школы Вампу была посажена на канонерскую лодку «Юн-Фун» для высадки в тылу противника. Однако, выйдя в море, командир судна из радиограммы узнал, что на перехват канонерки выходят неприятельские военные корабли, с перепугу высадил курсантов и удрал в Гуанчжоу. 

28 февраля в Хайфын прибыли командующий фронтом генерал Сюй Чун-чжи и В. К. Блюхер. К этому времени разбитые и деморализованные войска генерала Хун Шао-линя бежали частью на Хэкоу, частью на Луфын. 

Поступили первые сведения о том, что из района Хэюань началось передвижение частей генерала Линь Ху, решившего, по-видимому, от выжидательных действий перейти к активным. 

Командир 2-го корпуса Юньнаньской армии генерал Фань Ши-шэнь начал отвод своего корпуса из Боло на запад в Гуанси, под Учжоу. 

На юго-западе провинции Гуандун 1-я гуанчжоуская дивизия разбила части генерала Шун Хун-юна, который успел из «союзника» Сунь Ят-сена превратиться в союзника Чэнь Цзюн-мина. 

Известие о наступлении войск Линь Ху удручающе подействовало на Сюй Чун-чжи и других генералов. Бодрее других был настроен командир 2-й дивизии Чжан Мин-дэ. 

В. К. Блюхер предложил возможно быстрее продолжить движение на восток, чтобы добить войска Хун Шао-линя, не позднее 8–9 марта захватить основные базы противника Цзэян, Шаньтоу, Чаочжоу и подготовиться к встрече с войсками генерала Линь Ху на развилке путей у Цзэяна. Было принято решение немедленно снять из резерва 1-ю бригаду 1-й дивизии и 6-ю бригаду 3-й дивизии гуанчжоуцев и сосредоточить их в самом Гуанчжоу для предупреждения возможного мятежа Фань Ши-шэня против правительства. После того как юньнаньские войска пройдут через Гуанчжоу в Гуанси, направить эти две бригады вместе с бригадой У Те-чэна в Шилун и поручить им в последующем закреплять тыл войск, наступающих на Шаньтоу. 

28 февраля был отдан приказ: полкам школы Вампу, 7-й бригаде и 16-му полку продолжать движение через Хэкоу, Фунин на Цзэян с задачей занять этот город [176] не позднее 6 марта; 2-й дивизии двигаться через Луфын; откуда одну бригаду направить на Чаочжоу с задачей поддержать полки школы Вампу и 7-ю бригаду; 7-му полку занять Шаньтоу. С этим полком двигался и командир 2-й дивизии генерал Чжан Мин-дэ. 

В пути поступали противоречивые сведения о противнике: по одним данным, войска генерала Чэнь Цзюн-мина уже оставили Шаньтоу, по другим — в городе неожиданно появился десант войск генерала Хун Шао-линя на трех кораблях и потребовал от купцов Шаньтоу 200 тыс. долл., угрожая в случае отказа разрушить город. 

В перехваченной телеграмме Чэнь Цзюн-мина к Линь Ху говорилось, что он, Чэнь, погрузив свои войска на суда, направился 4 марта в Шаньтоу, но, изменив свое решение, 6-го вечером отбыл на военном корабле в Сямынь (Амой), а 7-го город был занят противником, т. е. нашими войсками. 

Захватили мы и телеграмму генерала Хун Шао-линя, в которой сообщалось, что после поражения большая часть его войск отошла на Дапу, а сам генерал с двумя полками и охраной отступил на восток к Чаочжоу. 

В связи с этим наше командование приказало бригаде генерала Мо, которая достигла к этому времени Фунина, идти форсированным маршем на Шаньтоу и атаковать город с севера. Серьезным препятствием на пути обеих колонн была река, которую удалось форсировать лишь 7 марта, причем один батальон 7-го полка, посаженный на канонерку под английским флагом, после незначительной перестрелки прорвался к Шаньтоу и занял город. 

Северная колонна двигалась двумя эшелонами: первый эшелон (7-я бригада) находился обычно в двух переходах впереди второго (полки школы Вампу). 7-я бригада после боя в Хэкоу 3 марта донесла, что помимо пленных и винтовок она захватила документы, в которых имеется просьба генерала Хун Шао-линя к Линь Ху о помощи. 

Около 22 часов 4 марта полки школы Вампу остановились на ночлег в районе Малу. Неожиданно были получены сведения, что части генерала Линь Ху идут к Хайфыну, причем передовые отряды уже появились километрах в 15 от Хэтяня, где должен был находиться [177] штаб нашего командования. Узнав об этом, В. А. Степанов предложил Чан Кай-ши временно задержать движение полков школы Вампу, чтобы оказать помощь штабу. Но Чан Кай-ши заявил, что у главнокомандующего есть охрана, и вообще ради безопасности штаба не стоит задерживать движение. Впоследствии оказалось, что штаб генерала Сюй Чун-чжи, не останавливаясь в предполагавшемся пункте, ночью и ранним утром продолжал движение, чтобы поскорее догнать полки школы Вампу. 

Утром 7 марта 7-я бригада заняла оставленный противником г. Чаочжоу. Полки школы Вампу 6 марта находились в Цзэяне, куда на другой день прибыл и штаб Сюй Чун-чжи. Так закончилась операция Чаочжоу — Шаньтоу. 

Подводя итоги этого периода, необходимо отметить проявлявшееся еще у генералов стремление ранее других захватывать города и селения для извлечения соответствующих доходов. Это порой мешало взаимодействию частей в боевой обстановке. В больших населенных пунктах, таких, как Фунин, Цзэян, Чаочжоу, занявший их генерал немедленно назначал своего «приказчика» и начинал собирать налоги. Каждый из этих «героев» стремился вырваться вперед, не считаясь с риском поражения. Это порождало взаимную глухую вражду между командирами соединений. Командир 7-й бригады не терпел командира 2-й дивизии, который в свою очередь ненавидел Чан Кай-ши. А последний не выносил генерала Сюй Чун-чжи и т. п. Все это осложняло задачу советников по налаживанию оперативного руководства войсками. 

В память Сунь Ят-сена

12 марта 1925 г. в Пекине умер великий китайский революционер доктор Сунь Ят-сен. На другой день созданная им Национально-революционная армия одержала решающую победу над противником, и это была лучшая дань его памяти. Эта победа стала кульминационным моментом первого Восточного похода. После нее войска Гуанчжоуского правительства неудержимо двинулись вперед. [178] 

В первом Восточном походе приняло участие сравнительно немного соединений и полков. Казалось бы, обмен информацией между командирами должен быть не только ежедневным, но и ежечасным. В действительности было не так. Небольшая группа войск затерялась на огромной территории. Из-за скудных средств связи командиры не располагали своевременной информацией о боевой обстановке. 

После взятия Шаньтоу советники полков школы Вампу Васильев, Полло, Никулин и я решили, что поход по существу уже закончен и мы можем на денек оставить свои части и осмотреть город. С разрешения В. А. Степанова мы отправились в небольшой уютный портовый городок, осмотрели его и, остановившись ночевать в гостинице, с удовольствием растянулись на нормальных постелях. Мы предвкушали приятную возможность сесть утром за «штатский» стол и позавтракать яичницей с колбасой. Но вдруг в гостиницу явился Шалфеев (Воробьев) и сообщил, что нас срочно вызывает к себе на станцию главный советник. 

Мы поспешили. По перрону нервно прохаживался, поджидая нас, Василий Андреевич Степанов. 

— Наконец-то, — сказал он не очень приветливо. — Идемте к начальству. 

В своем вагоне Василий Константинович, мрачно взглянув на нас, жестом пригласил садиться и сказал: 

— Наш поход еще в разгаре. Мы не достигли решающего перевеса и не можем позволить себе оставлять части для прогулок. В дальнейшем, — обратился В. К. Блюхер к В. А. Степанову, — всякие отлучки на любое время должны допускаться только с моего разрешения. 

Поезд тронулся на Чаочжоу. 

— Пока мы едем до вашей станции, я сориентирую вас в обстановке и укажу ближайшие задачи, — продолжал Блюхер. — От местных жителей и из захваченных документов нам стало известно, что 4 марта генерал Линь Ху сосредоточил свои силы в районе Синнин и выступает на помощь войскам генерала Хун Шао-линя в направлении на Хайфын. Передовой отряд его, до 2 тыс. человек, замечен в 15 км севернее Хэбо. 5 марта получены дополнительные, хотя еще не проверенные сведения. Главные силы противника (6–7 тыс. человек) [179] пришли уже в Аньлюсюй с задачей продолжать движение на Хэбо. Войска генерала Хун Шао-линя, как мы узнали, отходят двумя группами: одна — на Дапу и Сункоуюй, другая — на восток от Чаочжоу. 

— Наши войска, — уточнил В. К. Блюхер, — расположены так: 2-я пехотная дивизия с 16-м отдельным полком и штаб генерала Сюй Чун-чжи — в Шаньтоу, 7-я бригада — в Чаочжоу; полки школы Вампу, как вам известно, — в Цзэяне; 1-я бригада и бригада У Те-чэна — в районе Хайфына. 

Генералы, особенно Чан Кай-ши, не поверили сведениям о противнике: они считали движение войск Линь Ху на Хэбо и Хайфын всего лишь демонстрацией. По их предположениям главный удар Линь Ху должен нанести с севера на Танкэнсюй — Цзэян. 

Однако 10 марта окончательно выяснилось, что войска Линь Ху двигаются на Хэбо, а не на Танкэнсюй и передовые части его находятся уже в районе Малу. Только после этого генерал Сюй Чун-чжи принял мое предложение разбить противника в районе Хэбо. Для этого предназначались полки школы Вампу, 7-я и 1-я бригады и бригада У Те-чэна. 2-я дивизия должна была перейти из Шаньтоу в Чаочжоу и использоваться в зависимости от обстановки для наступления на север или северо-запад. До подхода 7-й бригады полкам школы Вампу было приказано перейти к обороне в районе Цзэяна, а затем вместе с 7-й бригадой наступать на Хэбо. 

— 11 марта, — продолжал Блюхер, — были получены противоречивые сведения: одна версия — противник двинулся на Уцзинфу и Танкэнсюй; вторая, более поздняя, подтверждала ранее имевшиеся данные о том, что главные силы противника сосредоточились в Хэбо. Но даже после того как окончательно выяснилось, что противник находится в Хэбо, и было принято решение атаковать его на этом направлении, Чан Кай-ши по-прежнему продолжал настаивать на своей предвзятой идее. Он поэтому пытался сорвать выполнение нашей рекомендации и предлагал мне и Степанову послать на Хэбо только полки школы Вампу или только 7-ю бригаду. 

Генерал Сюй Чун-чжи, вначале согласившийся с моим планом, под влиянием Чан Кай-ши стал колебаться. [180] Вместо того чтобы направить на Хэбо все силы, он решил оставить в Цзэяне один полк 7-й бригады, две роты из частей школы Вампу и вообще оттягивал выступление войск из Цзэяна. Сюй Чун-чжи говорил, что он ожидает поступления каких-то новых данных. 

Мне стоило большого труда убедить Сюй Чун-чжи и Чан Кай-ши вовремя двинуть на Хэбо все намеченные директивой войска. 

— Поторопитесь к себе в части и не увлекайтесь прогулками! — улыбнулся Василий Константинович, сменяя гнев на милость, и крепко пожал нам руки на прощанье. 

12 марта полки школы Вампу выступили через Фунин на Мяньху; два полка 7-й бригады из Цзэяна шли северным берегом р. Наньци. Главнокомандующего так и не удалось переубедить: один полк из состава бригады вместе с двумя ротами полков школы Вампу все же были оставлены в Цзэяне. 

В 13 часов генерал Хэ Ин-цинь получил от местного жителя сведения о том, что противник якобы из Хэбо ушел на Танкэнсюй. Вслед за этим от встречных жителей были получены другие сведения: противник сегодня утром выступил нам навстречу двумя колоннами по 3 тыс. солдат каждая. Первая идет на Мяньху, вторая — вдоль южного берега р. Наньци на Лихусюй. Никакого движения противника на северо-восток эти жители не заметили. 

Около 15 часов эти данные были переданы В. К. Блюхеру, который порекомендовал генералам Сюй Чун-чжи и Чан Кай-ши нанести противнику 13 марта главный удар правым флангом: 7-й бригадой и 1-м полком школы Вампу с целью отбросить его на юг. 2-й полк школы Вампу частью своих сил должен был оказывать поддержку 1-му полку, а остальными наступать на южную группу противника. 

12 марта наши войска заночевали в следующих пунктах: 7-я бригада — на северном берегу р. Наньци западнее Цзэяна; 1-й полк школы Вамлу — в Мяньху (один батальон на левом берегу р. Наньци), 2-й полк — юго-восточнее Мяньху; 2-я дивизия — в Чаочжоу (схема 10). От бригад, двигавшихся с запада на Хэбо, сведений не поступало, предполагали, что они находятся в полупереходе от этого пункта. [181] 

1-й полк должен был выступить из Мяньху на Малу 13 марта в 6 часов утра. Но генерал Хэ Ин-цинь задержал выступление, заявив, что ожидает какого-то распоряжения Чан Кай-ши. Был ли это очередной трюк Чан Кай-ши, не желавшего спешить (пусть основную тяжесть боя примет на себя 7-я отдельная бригада!), или ему все еще казалось, что войска Линь Ху наступают не с запада, а с севера, — осталось неизвестным. Наконец под нашим давлением полк все же выступил на Малу. 

Командир полка, его штаб и мы, советники, обычно шли в голове колонны. На этот раз, чтобы не оттягивать выступление, мы посоветовали генералу Хэ Ин-циню приказать 1-му батальону, не ожидая нас, выступать в авангарде. Мы предполагали нагнать 1-й батальон в месте разветвления рек, к западу от деревни Шаньху. 

По обыкновению командир батальона не выслал разведку и не организовал надежное охранение, ориентируясь лишь по расспросам местных крестьян, которые сообщили ему, что противник ушел на Танкэнсюй. Те же сведения получены были позднее и нами в первой попавшейся деревне. 

В результате в 9-м часу утра авангардный батальон неожиданно попал под огонь противника у подножья горы, обозначенной литерой «Д» (схема 11), и развернулся для боя. По-видимому, накануне противник умышленно распространил слух о своем уходе на Танкэнсюй. Командир 1-го батальона принял эти «данные» на веру и проявил полную беспечность. Одним из первых в этом бою он был ранен и выбыл из строя. Завязав бой, мы поднялись на небольшую высоту «А» и попытались сориентироваться в обстановке, расспрашивая о характере местности работавшего в поле крестьянина. К счастью, местность знал он хорошо и, как мы потом убедились, ориентировал нас правильно. 

Перед нами амфитеатром раскинулись горы. 

С высотки хорошо было видно, как развертывались части противника. Казалось, перед нашим полком находится не более 2 тыс. человек, т. е. только одна из групп противника, вторая, по-видимому, действует против 2-го полка. 

Поэтому мы с Никулиным, руководствуясь планом [182] В. К. Блюхера бить противника правым флангом, предложили генералу Хэ Ин-циню еще до подхода 7-й бригады атаковать левый фланг противника на высоте «Б», оттянуть его силы на себя и тем самым дать возможность 7-й бригаде нанести удар во фланг и в тыл. Мы не знали точно, где находится 7-я бригада, но рассчитывали, что, заслышав стрельбу, она поспешит на помощь, а 2-й полк, как было согласовано, вышлет свой батальон для прикрытия левого фланга нашего полка. 

На этот раз у Хэ Ин-циня значительно раньше, чем обычно, прошел припадок; приняв наше предложение, он приказал 1-му батальону наступать в направлении разветвления рек, что севернее горы «Д»; 3-му батальону, охватывая левый фланг противника, наступать на восточные склоны высоты «Б». Пешая разведка была направлена в стык между батальонами. Штаб полка оставался на вершине «А». Там же мы расположили [183] орудие, которое должно было поддерживать атаку 3-го батальона. 

Поскольку мы не обнаружили слева от себя обещанного батальона 2-го полка, то обезопасили фланг, выдвинув уступом учебную команду полка. 

2-й батальон оставался в резерве. В нужный момент мы думали использовать его как второй эшелон для наращивания удара на правом фланге. Мы уже собирались отдать командиру 2-го батальона необходимые распоряжения, как противник с горы «Д» атаковал левый фланг 1-го батальона и несколько потеснил его. Батальон быстро оправился от удара и крепко вцепился в небольшую высотку. Одновременно мы заметили значительные силы противника, развертывающиеся по высотам «Г», «Д» и «Ж», особенно против нашего левого фланга. Как выяснилось позднее, это были подходившие к полю боя солдаты 1-й дивизии противника. 

Перешедший в наступление наш 3-й батальон был остановлен свежими войсками противника на горе «Б». 

От пленных мы узнали, что против нас развернулась бригада противника, имевшая на флангах по отдельному полку, а во втором эшелоне 1-ю дивизию — всего до 5 тыс. солдат. С учетом численности 2-го корпуса, о котором мы узнали позднее, противник располагал 9 тыс. солдат. К 11 часам наше орудие замолчало, израсходовав все снаряды. 

Южнее горы «Д» перешли в наступление в обход нашего левого фланга новые крупные силы противника. 

Наконец были получены сведения о приближении 7-й бригады, командир которой сообщил нам, что он перейдет в наступление севернее вершины «Б» во фланг и тыл противника. 

Обещанный батальон 2-го полка все не появлялся. И где этот полк находился, мы не знали. Предполагая, что нас обходит 1-я пехотная дивизия и учитывая подход нашей 7-й бригады, мы решили использовать 2-й батальон для контратаки. Таким образом мы рассчитывали отбросить врага и намертво закрепить свой левый фланг. Командиру батальона было приказано произвести контратаку двумя ротами. 

2-й батальон атаковал противника во фланг, смял и начал преследование, но у небольшого перелеска был неожиданно остановлен фланговым ударом подкреплений [184] противника. Двигавшаяся уступом за левым флангом рота в свою очередь нанесла удар во фланг обходящему противнику и заставила его перейти к обороне. 

Не помню, завтракали мы или нет, но помощник командира полка по хозяйственной части решил воспользоваться остановкой и приготовить для нас обед. Китайская походная пища — рис варится в котлах очень быстро, но его нужно немедленно раздавать, иначе он стынет, а при подогревании сохнет. Помощник командира в самый разгар боя настаивал: «Чи-фань, чи фань!» (кушать!). А тут, на его несчастье, неприятель в третий раз начал обходить нас слева. По приказу генерала Хэ Ин-циня учебная команда решительно перешла в контратаку во фланг противника и заставила его несколько отойти, удлиняя свой фронт. 

Были исчерпаны все наши резервы, кроме одного отделения учебной команды. Обстановка обостряется: 7-я бригада все еще где-то на подходе, а противник торопливо спускает с высоты 4-ю колонну глубоко в обход нашего левого фланга. Оставалось только одно — бросить в бой последний наш резерв. И вот совершенно неожиданно своим движением и огнем одно отделение заставило противника прекратить обход и ограничиться только удлинением своего фланга. 

В 3-м часу 7-я бригада перешла в атаку (схема № 12). Одновременно двинулись вперед 3-й, а затем и 1-й батальоны. Вскоре высота «Б» была очищена, и противник начал отход. Только тогда, к радости помощника командира полка, мы сели за еду. 

Вдруг со стороны высоты «Б» послышался орудийный выстрел; затем второй. Хэ Ин-цинь только раскрыл рот, чтобы палочками препроводить туда рис, как я взял его за рукав и указал на возвышенность «Б». Солдаты 7-й бригады беспорядочно отступали. Вместо того чтобы остановиться на какой-либо позиции и ответить огнем, пулеметчики со станковыми пулеметами тоже побежали. 

Выяснилось, что командир бригады противника бросил в контратаку все, вплоть до личной охраны. 7-я бригада, которую за поспешность при бегстве под Тамсуем мы прозвали «кавалерийской», увлекла за собой и наш 3-й батальон. К чести солдат этого батальона, [185] переправившись через реку, они остановились. Но брешь между 3-м и 1-м батальонами получилась очень большой и туда устремился противник. Он вплотную подошел к высотке «А», т. е. к нашему штабу и командному пункту полка. 

Комендантская команда, штаб, командир, советники и даже помощник командира полка по хозяйственной части, так и не накормивший нас обедом, заняли оборону на высотке «А» и остановили противника. 

Что же происходило тем временем на участке 2-го полка? 

13 марта утром 2-й полк курсантов задержался с выступлением на 3 часа. Советник В. А. Степанов указал Чан Кай-ши на это опоздание, генерал злобно крикнул что-то в ответ. Степанов не расслышал. И только через несколько дней он узнал, что этим выкриком Чан Кайши приказал позвать к нему командира 2-го полка. Командир был в нескольких километрах впереди, и все же его вызвали. На это ушло еще более часа, лишь в 9-м часу полк двинулся вдоль р. Наньци на Лихусюй. 

Около 10 часов командир 2-го полка и советник Полло услышали ружейную стрельбу. На расстоянии 4–5 км от них вел бой 1-й полк. Стрельба с перерывами продолжалась до 11 часов 30 минут, но командир 2-го полка не поспешил на выстрелы, как предусматривалось в приказе, и даже не выслал батальон для обеспечения нашего левого фланга. За 2 км до Лихусюй 2-й батальон, шедший в авангарде, услышал несколько случайных ружейных выстрелов. Не разобравшись в обстановке, командир батальона приготовился к бою: рассыпал две роты в цепь, а командир полка поспешил направить 3-й батальон за реку для обеспечения правого фланга. Противника поблизости, разумеется, не оказалось, и после получасовой бессмысленной толкотни полк продолжал движение на Лихусюй. 

Около 10 часов Чан Кай-ши получил донесение от командира 2-го полка о том, что противника в Лихусюй нет, что он еще 12-го ушел на Малу. 

Это донесение снова вернуло Чан Кай-ши к предвзятой идее — противник не на западе, а на севере, и он предложил В. А. Степанову повернуть 1-й полк школы Вампу и 7-ю бригаду на север на Уцзинфу. В. А. Степанов [186] посоветовал подождать донесений от командиров этих частей. 

Около 11 часов штаб Чан Кай-ши прибыл в Мяньху, в это же время было получено донесение командира 1-го полка, который сообщал, что в 9 часов утра противник, численностью приблизительно 2 тыс. солдат, обнаружен на высотах к северу от Лихусюй и полк готовится его атаковать. 

В. А. Степанов рекомендовал немедленно приказать командиру 2-го полка переправиться в районе Лихусюй через реку, ударить противнику в тыл и тем самым оказать поддержку 1-му полку. Чан Кай-ши как будто бы согласился и послал такое распоряжение. Только через десять лет, работая во второй раз в Китае, я узнал от бывшего командира 2-го полка, что он получил тогда приказ Чан Кай-ши не наступать, как настаивал В. А. Степанов, а только обозначать движение на север. 

Наконец в 14 часов полк выступил. Через полчаса впереди на горах были замечены большие группы солдат противника. 

Командир полка и советник приняли решение атаковать неприятеля с фронта силами 2-го батальона, а 3-й батальон с двумя приданными ему пулеметами расположить на левом фланге (схема 12). 

Заняв исходное положение в 2 км от противника, командир 2-го батальона направил 4-ю роту для лобовой атаки, 5-ю — для охвата с правого фланга, а 6-ю оставил в резерве за правым флангом. 

4-я рота, поддержанная огнем пулеметов, без выстрелов решительно перешла в наступление. Противник, не проявлявший никакой активности во время развертывания батальона, неожиданно встретил роту сильным ружейным огнем с дистанции примерно в тысячу метров. Это не замедлило движения 4-й роты, она сблизилась с противником на 500–600 м и заставила его очистить высоту. 

2-й батальон преследовал отступавших на расстоянии около 2 км. К 18 часам бой закончился. Всю тяжесть его вынес на себе 2-й батальон под командованием энергичного Лю, будущего героя штурма Вэйчжоу во время второго Восточного похода. 

Ночью на командный пункт 1-го полка на высоте «А» прибыли В. К. Блюхер, В. А. Степанов и Чан Кайши. [187] Пока командир полка и командиры батальонов докладывали обстановку, Чан Кай-ши, закутанный в свою кавказскую бурку, издавал громкие вздохи. 

Затем он обратился ко мне с вопросом: «Уйдет ли противник?». Он явно боялся услышать отрицательный ответ, как будто от моего желания зависело, чтобы противник за ночь отошел подальше. 

— Если не уйдет, будет пленен. Для этого 7-я бригада и 2-й пехотный полк должны рано утром перейти в энергичное наступление на фланги и тыл скованного 1-м полком противника, — ответил я. 

— И я пришел к тому же выводу, — подтвердил В. К. Блюхер. 

Получив согласие Чан Кай-ши на наш план, главный советник сразу уехал, чтобы через генерала Сюй Чун-чжи отдать необходимые распоряжения. 

Чан Кай-ши оставался еще некоторое время с нами, уточняя потери через командиров батальонов. Последние, [188] не зная истинного положения, сильно преувеличили число убитых и раненых. 

За ночь мы произвели необходимую перегруппировку и стали ожидать начала атаки 7-й бригады и 2-го полка. На высоте «Б» заметно было какое-то движение: противник не ушел. Но почему же не начинают бой наши соседи на флангах? Посоветовавшись, мы решили вновь первыми завязать бой и приказали командиру орудия открыть огонь по высоте «Б». 

С первым же нашим выстрелом на высоте раздались сигналы труб и мы увидели поднятые... гоминьдановские флаги. Все объяснялось просто. Утомленные боем подразделения 1-го полка не вели разведки и в темноте не заметили отхода противника. Позорно бежавшая накануне 7-я бригада, узнав от местных жителей об отходе вражеских войск, еще до рассвета выслала свои подразделения на поле вчерашнего боя для сбора трофеев. 

Позднее нами было захвачено донесение Линь Ху от командира одной из бригад, участвовавших в сражении под Мяньху. Донесение было написано из Аньлюсюя и датировано 16 марта. Из него мы подробно узнали о действиях противника и поняли, что нанесли ему огромный урон. 

О беспримерную храбрость, выдержку и стойкость солдат, унтер-офицеров, офицеров, командиров взводов, рот, политических работников 1-го полка разбился в семь-восемь раз численно превосходивший противник. Революционная идея восторжествовала над милитаристской реакцией. 

В этом бою было предпринято все, что возможно, для обеспечения успеха похода и окончательного разгрома армии генерала Линь Ху. По планам В. К. Блюхера вовремя были сосредоточены в районе Хайфына три бригады и надежно обеспечен тыл наших войск. 13 марта также по рекомендации главного советника была подготовлена ловушка для войск противника. Если бы Чан Кай-ши не задержал продвижение 2-го полка, западня эта захлопнулась бы намертво. 

Командующий войсками противника Лю Чжи-лю должен был благодарить Чан Кай-ши за «золотой мост», который, как мы увидим в дальнейшем, этот вояка не раз еще предоставит неприятелю. 

Чан Кай-ши неизменно останавливался со штабом [189] далеко в тылу и ни разу за всю кампанию боем непосредственно не руководил, зато нередко своим вмешательством прекращал бой во вред операции. 

Чтобы закончить полностью описание боев под Мяньху, мы коротко остановимся на действиях 1-й бригады Чэнь Мин-шу и бригады У Те-чэна (схема 10). 

10 марта бригада У Те-чэна расположилась в Хайфыне, 1-я бригада — в Гунпинсине. Общая численность солдат в этих частях — 3 тыс. человек. 

В 13 часов 11 марта командиры бригад получили сообщение от генерала Сюй Чун-чжи о том, что противник подходит к Фунину, и приказание к исходу дня 13 марта быть в Хэтяне. Утром 13 марта бригады подошли к Хэтяню (У Те-чэна — справа, 1-я — слева) и атаковали город, который занимал 2-й полк 2-го корпуса генерала Лю Чжи-лю. 

Противник был застигнут врасплох, солдаты без сопротивления разбежались, оставив 103 пленных, в том числе командира полка и двух командиров батальонов. 

13 марта в 18 часов на совещании с участием командиров бригад и советника Зильберта было принято решение с утра 14-го атаковать Хэбо. Однако ночью противник без боя оставил город. Из Хэбо отдельный полк, двигавшийся в голове бригады У Те-чэна, был отправлен для преследования отступающих на север. В 5–6 км он натолкнулся на отряд противника в 600 человек и вступил в бой. Вместо помощи отдельному полку командиры бригад занялись совещаниями, спорами и время было упущено: войска Линь Ху окольными дорогами ушли на север. 

В целом же действия двух бригад в тылу противника оказали большую помощь войскам, сражавшимся под Мяньху. 

Завершение похода

14 марта на поле вчерашнего боя собрался военный совет: генералы Чан Кай-ши, Сюй Чун-чжи, Хэ Ин-цинь, советники Степанов, Никулин и я. 

По данным Сюй Чун-чжи, главные силы противника отошли на Уцзинфу и далее на Танкэнсюй. Чан Кай-ши охотно принял такую версию, поскольку эти данные совпадали [190] с его прежним умозаключением о том, что генерал Линь Ху будет наступать не с запада, а с севера. Не соглашался он лишь с требованием Сюй Чун-чжи всеми силами преследовать противника. Чан Кай-ши предложил использовать для этого только 7-ю бригаду, а полки школы Вампу оставить на месте. 

В. А. Степанов не доверял сведениям об отходе противника на Уцзинфу, куда почти не было дорог. Понимал он и основную мысль Чан Кай-ши — отсидеться подальше от выстрелов. Поэтому советник предложил компромиссное решение: 7-й бригаде выступить на север на Уцзинфу, а полкам школы Вампу — на Хэбо, навстречу Хайфынской группе. Он исходил из простого расчета, что в Малу станет ясно, куда отходят главные силы противника. Соединение с Хайфынской группой укрепило бы колонны полков школы Вампу. Генералы с В. А. Степановым согласились. 2-му полку школы Вампу было приказано достичь Хэбо 14 марта. 

Поздно ночью в Малу, где остановились штаб Чан Кай-ши и 1-й полк, было получено донесение о соединении 2-го полка с частями Хайфынской группы. К этому времени в Малу прибыл В. К. Блюхер. 

15 марта мы выступили из Малу на Хэбо. 

После неожиданного (из-за отсутствия разведки и охранения) столкновения с противником 13 марта командование полка ударилось в другую крайность. Оно тщательно организовало разведку и охранение уже пройденного 2-м полком перехода, где никак не могло быть противника. И хотя в данном случае такие меры предосторожности были ни к чему, мы с Никулиным не возражали, а, наоборот, радовались: жизнь учила генералов осторожности. 

Вечером в Хэбо было принято решение продолжать 16 марта преследовать войска Линь Ху в общем направлении на Синнин. Для решения главной задачи — уничтожения отступающих войск, по предложению В. К. Блюхера, была создана ударная группа из полков школы Вампу, 1-й бригады и бригады У Те-чэна под общим командованием Чан Кай-ши. Этой группе поручалось 19 марта занять Синнин и Ухуа, а 2-я дивизия, 7-я бригада и отдельный полк, подчиняясь непосредственно генералу Сюй Чун-чжи, должны были оказать ей содействие (схема 10). [191] 

Вечером 16 марта группа Чан Кай-ши достигла Аудинба, где от местных жителей были получены сведения о том, что передовые части противника находятся всего в 5 км от нашего сторожевого охранения, а его главные силы подготовили оборонительные позиции к югу от Аньлюсюя. Сообщалось также о выдвижении отряда противника численностью 1 тыс. человек к нашему правому флангу; против левого находился корпус генерала Ли И-бяо из 2 тыс. солдат. Всего по подсчетам штаба Чан Кай-ши против нас сосредоточились 10 тыс. штыков. 

В распоряжении группы было только 5 тыс. человек. Генералы не знали что предпринять. Без возражений они приняли предложение В. А. Степанова атаковать главные силы противника полками школы Вампу и 1-й бригадой (до 3500 бойцов), а бригаду У Те-чэна (1500 бойцов) оставить в резерве. Наступление задумали вести концентрически тремя путями для тактического охвата противника с севера. Утром 17 марта противник неожиданно отошел, и Аньлюсюй был занят нами без боя. Из показаний местных жителей и перебежчиков выяснилось, что главные силы противника, около 7 тыс. солдат, отступили на север, а части генерала Ли И-бяо — на северо-запад в район Тюкансю. 

Полки школы Вампу и 1-я бригада, форсировав реку частью по пешеходному мостику, частью вброд, поздно ночью сосредоточились в районе Тюкансю. Выяснилось, что противник прошел не здесь, а восточнее тропинками. Складывалась обстановка, благоприятная для скрытого и быстрого выдвижения наших частей в район Ухуа — Синнин. Было решено, проделав 50-километровый форсированный марш, 18 марта вечером занять Ухуа. 

К 22 часам 18 марта части группы, преодолев чрезвычайно трудную горную дорогу, неожиданно для противника подошли к Ухуа и окружили город. Позднее выяснилось, что Чан Кай-ши, как обычно, не забыл оставить неприятелю лазейку: дорога, ведущая к Синнину, была свободной. По «золотому мосту» Чан Кай-ши 500 солдат противника ночью беспрепятственно отошли по дороге на Синнин, оставив два пулемета и телефонные аппараты. В плен попали начальник штаба 4-й дивизии и другие офицеры. Боясь обвинений в том, что [192] он «выпустил» противника, Хэ Ин-цинь потихоньку от советников донес командованию, что вражеских войск в Ухуа не было. 

Около 11 часов 19 марта 2-й полк школы Вампу и 1-я бригада выступили на Синнин. Из-за донесения Хэ Ин-циня наши войска шли без всяких предосторожностей и неожиданно подверглись обстрелу с окрестных высот. Правда, неприятель сразу отступил, но вести о занятии нами Ухуа докатились до генерала Линь Ху, который собирался выехать к своим частям на юг. Теперь же Линь Ху обратился с воззванием к купцам Синнина, предложив им покинуть город, так как он «решил защищать его до последней возможности». 

Таким образом, внезапности уже не было. У городских стен наши части встретили организованную оборону. Между тем 1-й полк школы Вампу остановился на отдых в Ухуа. Мы получили сведения, что по дороге, которой мы пришли из района Хэнбэйсюй, движутся на нас около 2 тыс. солдат противника и передовые части этой колонны уже на подходе к городу. 

Чан Кай-ши собирался было отменить наступление на Синнин и бросить все силы навстречу приближающемуся противнику, но энергичное вмешательство В. А. Степанова предотвратило эту затею. 

Оставив 1-й полк школы Вампу для атаки появившейся колонны, Чан Кай-ши со штабом своей группы двинулся к частям, наступающим на Синнин. Около 16 часов в 2 км от Синнина он догнал резервный полк 1-й бригады. Командир бригады Чэнь Мин-шу сообщил, что боевой приказ от 19 марта выполнить не удалось. 2-й полк школы Вампу должен был атаковать южную стену, а 1-я бригада — северную стену Синнина, чтобы после захвата города сосредоточиться 2-му полку в деревнях за южной окраиной, а 1-й бригаде на путях к Мэйсяню. 

На деле все получилось не так. Головной батальон 2-го полка встретил у городских стен организованный отпор и, после того как командир батальона был ранен, остановился и ограничился наблюдением за городскими воротами. Главные силы полка оставались «в резерве» — позади. 1-я бригада из каких-то туманных соображений одним полком заняла высоты в 3–4 км южнее города. Другой полк также остался «в резерве». Все войска [193] стояли на месте, ничего не предпринимая. Казалось, что силы противника были ничтожны по сравнению с нашими, но стены и ров, наполненный водой, сдерживали наступление. Было принято предложение В. А. Степанова: пользуясь вечерней темнотой, с помощью лестниц, взять город приступом. Штурм должен был провести в 20 часов 2-й полк школы Вампу, главным пунктом атаки наметили южные ворота города, образующие исходный угол стены. 1-й бригаде приказали одним батальоном прикрыть атаку 2-го полка со стороны северных и западных ворот, а остальные силы сосредоточить в деревнях юго-восточнее Синнина. 

В. А. Степанов, опасаясь подхода к противнику подкреплений с юга, торопил с атакой. И все же в назначенное время она не состоялась: 1-я бригада еще не успела сменить 2-й полк, когда противник окружил роту, стоявшую у южных ворот. В связи с этим В. А. Степанов предложил Чан Кай-ши штурм отложить до тех пор, пока не будет полностью отбита контратака. 

Было получено сообщение о том, что бригада У Те-чэна после короткого боя у Хэнбэйсюя отступила на Сикэнсюй (схема 10). Чан Кай-ши немедленно пришла в голову новая «идея» — спуститься к Хэкоусюю, разбить группу противника у Хэнбэйсюя, а затем вернуться к Синнину. Чтобы не сорвать глубоко продуманную операцию у Синнина и в то же время успокоить Чан Кай-ши, В. А. Степанов предложил для предотвращения внезапного нападения с юга двинуть 1-й полк школы Вампу из Ухуа в район Гуаньиньпу, в 12 км юго-восточнее, что и было сделано 20 марта. 

За ночь была завершена и перегруппировка у Синнина. С 6 до 9 утра 20 марта на высотах южнее Синнина происходила перестрелка. Защитники города безуспешно попытались сделать вылазку. В 10 часов было получено донесение от командира 1-й бригады о том, что противник, пытавшийся наступать с юго-востока, разбит, захвачено около сотни пленных и столько же винтовок. В 12 часов Чан Кай-ши, побывав на участке 2-го полка, решил в 16 часов начать атаку города с юга. Главный удар поручили 1-й бригаде, 2-й полк одним батальоном должен был оказывать ей поддержку, а затем в случае успеха атаки остальными силами штурмовать город. [194] 

В 14 часов из допроса пленных офицеров выяснились подробности утренней схватки 1-й бригады с противником. 

Генерал Линь Ху 19-го утром приказал по телеграфу своей лучшей 3-й дивизии, находившейся в районе Фыншунь, спешно идти к Синнину. Дивизия в составе двух бригад общей численностью до 2500 бойцов в 11 часов выступила и к 23 часам, проделав 50-километровый марш, подошла к Синнину, где ее передовые части вступили в перестрелку с окруженной ротой нашего 2-го полка. В 4 часа утра, не разобравшись в обстановке, командир дивизии приказал своей 5-й бригаде атаковать высоты южнее Синнина. 

Встречной атакой одного полка 1-й бригады с горы, а другого вдоль реки противник был окружен и пленен. К 8 часам с этой бригадой было покончено. Почти весь командный состав бригады попал в плен или был уничтожен. Всего было взято около 700 солдат и 50 офицеров, захвачено большое количество винтовок. К 14 часам пленные и трофеи были доставлены в штаб группы, 6-я бригада противника так и не приняла участия в бою. 

Ровно в 16 часов, как было предписано приказом, 1-я бригада генерала Чэнь Мин-шу при поддержке единственной пушки и пулемета, «одолженного» во 2-м полку школы Вампу, перешла в наступление против 6-й бригады противника, располагавшейся на восточном берегу реки южнее Синнина. Около 22 часов Чэнь Мин-шу сообщил, что противник сбит с позиций и отступает на северо-восток; захвачено много винтовок и пленных. Около 24 часов 9-я рота 2-го полка школы Вампу ворвалась в южные ворота города, за ней последовал весь полк. В штабе об этом узнали около 3 часов ночи 21 марта. Между тем Чан Кай-ши по непонятным причинам без ведома советника в полночь отдал 1-му полку приказ выступить на Хэкоусюй навстречу бригаде У Те-чэна и вместе с ней двигаться на Мэйсянь. Получив известие об успехе штурма, советник разбудил Чан Кай-ши и попытался уговорить его двинуть 1-й полк не на юг, а к Синнину. Если бы удалось организовать быстрое преследование врага, можно было бы отрезать ему отход с севера и окружить. Чан Кай-ши после всевозможных уверток настоял все-таки на своем и обиделся на советника. Вопреки установившемуся обычаю [195] Чан Кай-ши 21-го марта уже в Синнине без предварительного обмена мнениями с В. А. Степановым дал 2-му полку и 1-й бригаде приказ о дальнейших действиях и лишь потом поставил советника в известность об этом. Приказ Чан Кай-ши был таков: 2-й полк школы Вампу выступает на Далунтяньсюй, а 1-я бригада одним полком — на Гэшуган, второй оставляет у восточных ворот города. 

Какую цель преследовал Чан Кай-ши этими распоряжениями, неизвестно. Как выяснилось, он понятия не имел, где находится противник. Штаб Чан Кай-ши имел сведения только об остатках 3-й дивизии, которые ушли вместе с войсками Линь Ху в провинцию Цзянси; о южной группе вражеских войск ничего не было известно. Из этих соображений, а также для того чтобы дать войскам отдохнуть после ночного сражения, В. А. Степанов предложил выслать разведку к югу и подождать донесений от 1-го полка. Кроме того, необходимо было вернуть в Синнин 1-й полк школы Вампу и бригаду У Те-чэна. Чан Кай-ши на словах согласился. Головной батальон 2-го полка выступил по указанному направлению. Около 10 часов выяснилось, что двухтысячный неприятельский отряд под командованием генерала Ли И-бяо сосредоточивается для атаки в 6–7 км юго-восточнее города. И только тут В. А. Степанов узнал, что все подразделения фактически выполняют старое устное распоряжение Чан Кай-ши. На вопрос, где находится 2-й полк школы Вампу, Чан Кай-ши, как обычно, ответил «не знаю», а относительно 1-й бригады сообщил: «Может быть, она преследует противника на Гэшуган». В действительности до Далунтяньсюя прогулялся лишь один батальон 2-го полка, а 1-я бригада совсем не двигалась с места, ожидая письменного приказа. Короче говоря, не было известно точно, где свои части и где вражеские. В. А. Степанов предложил выслать повторную разведку. Оказалось, что противник действительно раньше был в районе, указанном первой разведкой, но затем отошел на восток. Было решено подождать донесений от 1-го полка. 

После ухода полков школы Вампу и 1-й бригады на Ухуа бригаде У Те-чэна было приказано оставаться на дороге Аньлюсюй — Хэкоусюй для наблюдения за главными силами противника. В случае вынужденного отхода [196] У Те-чэну предписывалось двигаться на Ухуа, оставив небольшой отряд для прикрытия грузов и снарядов. Бригада должна была 17 марта ночевать в Лиюйцзянсюе, 18 марта — в Сикэнсюе. Ухуа предполагалось занять 18 марта. Таким образом, бригаде У Те-чэна предстояло два-три дня находиться перед главными силами противника. 

17 марта бригада до Лиюйцзянсюя не дошла и заночевала в 8 км южнее, в Хаоюане, а 18 марта пополудни подошла к Сикэнсюю и заняла его. 

Из всех донесений вытекало, что против бригады У Те-чэна стоят главные силы противника — до 10 тыс. солдат. 

В непосредственной близости от постов противника было выставлено сторожевое охранение, один батальон занял господствующую высоту. Бояться превосходящих сил противника не было оснований. Всегда можно было отойти к главным силам по дороге на Ухуа. Но настроение у исполнявшего обязанности командира бригады — командира 1-го полка (сам У Те-чэн как начальник полиции Гуанчжоу в походе не участвовал) и у всего комсостава было неважное. Советник Зильберт не мог положиться на их стойкость и справедливо полагал, что паника среди начальства может быть опасней противника. А тут еще стали поступать сведения, что 800 вражеских солдат обошли бригаду слева, т. е. отрезали путь отступления, а справа противник пытается продвинуться к Лиюйцзянсюю. Зильберт вынужден был согласиться на отступление. Под прикрытием темноты бригада отошла к Лиюйцзянсюю, где выставила охранение и провела ночь и половину следующего дня. 

19 марта бригада снова пошла к Сикэнсюю. Когда выяснилось, что противник уходит из Хэнбэйсюя, Зильберт предложил организовать преследование, но сочувствия не встретил. Утром 20 марта было получено донесение о том, что противник покинул Хэнбэйсюй. Бригада, следуя за ним, к 18 часам прибыла в Шуйчжай, где и заночевала. Соприкосновения с противником так и не произошло. У Хэнбэйсюя неприятельские войска занимали великолепную оборонительную позицию и, видимо, предполагали именно там встретить наши главные силы. Только этим можно объяснить пассивность противника при встрече с бригадой У Те-чэна. Жители [197] утверждали, что часть сил генерала Ли И-бяо отправилась на север, а остальные — на Шуйкоу — Мэйсянь. 

В ночь с 20 на 21 марта Зильберт получил от меня письмо с просьбой перейти с бригадой в Хэкоусюй для совместных действий. 

На Шуйкоу мы двинулись двумя колоннами: по правому берегу реки бригада У Те-чэна, по левому берегу 1-й полк школы Вампу. Идти пришлось по размытой дороге под дождем. У Шуйкоу застали 6-й полк 1-й дивизии противника численностью около 600 человек, сбили его и к вечеру заняли город. Бригада У Те-чэна захватила в плен 28 солдат и одного офицера и заночевала в Шуйкоу, 1-й полк расположился в деревне на левом берегу реки. 

Со второй половины марта на юге Китая начались тропические ливни, которые тянутся целый месяц, а то и более. 

Только теперь мы оценили зонты и широкополые соломенные шляпы китайских солдат. Только теперь мы поняли практический смысл устройства рисовых полей террасами на горных склонах. Нам стала понятна и необходимость сложной системы каналов искусственного орошения, созданной трудолюбивыми руками китайских крестьян. Вода с гор по желобам стекает на верхние террасы, а излишек по отверстиям в валах, ограждающих их, переходит вниз на следующий уровень. В конце сезона ливней отверстия в валах закрываются, вода задерживается на полях, а когда она больше не нужна, спускается вниз. 

Мы условились с Зильбертом идти параллельно по берегам реки, чтобы не растягиваться по одной дороге. Ливни сорвали наши планы. Река, которая разделяла наши части, была так мелка, что, если бы не быстрое течение, ее, как говорится, могли куры вброд перейти. И вдруг на наших глазах она стала многоводной, свирепой и так поднялась, что мы практически оказались отрезанными друг от друга. Поэтому я попросил Зильберта быстрее переправиться на левый берег. Это оказалось весьма кстати: мы вскоре получили приказ идти на Синнин. 

Накануне сезона линией мне повезло: при перехвате донесения противника в качестве трофея взяли лошадь. Настоящую лошадь, а не пони! Генерал Хэ Ин-цинь [198] обрадованно говорил мне: «Вот теперь и вы с лошадью». Как я уже рассказывал, у командира полка был пони. Несмотря на свой маленький рост, этот конек отличался буйным нравом: капризничал, ржал, землю рыл и даже на дыбы становился. Из деликатности (советники лошадей не имели) Хэ Ин-цинь им до сих пор не пользовался. Этим и объясняется радость генерала. Лошадь досталась мне после того, как мы отшагали в походе 700 км, а до конца его оставалось меньше 50. 

У лошади не хватало одного глаза. Правое ухо, повидимому, было посечено шашкой и висело, как сломанная ветка. На беду мы двигались горными тропами, которые узкими лентами петляли по карнизам глубоких ущелий. Обрыв был с той стороны, с какой у лошади не было глаза. Из-за ливней тропы стали скользкими, и я предпочел заканчивать поход, как начал, — «на своих двоих». 

22 марта наш полк пришел в Синнин. 

23 марта 2-й полк школы Вампу и 1-я бригада выступили на Гэшуган с задачей в дальнейшем продвигаться на Мэйсянь, преграждая противнику отход на север. На следующий день генерал Чэнь Мин-шу и командир 2-го полка сообщили, что утром противник прошел через Гэшуган на север. Наш 2-й полк прибыл туда только к вечеру. В результате «распорядительности» Чан Кай-ши противнику снова удалось без хлопот отойти из Синнина в провинцию Цзянси. 

Бригада У Те-чэна и 7-я бригада прибыли в Синнин 23 марта. Поход был тяжелый, солдаты устали, кроме того, снова начались дожди, поэтому мы решили дать всем частям дневку в городе. 

22 марта 2-я дивизия заняла Мэйсянь. Так окончилась операция против частей генерала Линь Ху. Первая задача — уничтожить живую силу противника — осталась невыполненной: большая часть наемных солдат Чэнь Цзюн-мина, хотя и в полном беспорядке, ускользнула от нас. 

Вторая задача — захватить вооружение частей Линь Ху — была решена успешно. Трофеи только в одном Синнине составили 7 орудий, 600 снарядов, более 2 млн. патронов, около 2 тыс. винтовок, 20 пулеметов, комплекты обмундирования и много другого военного имущества. 

Но главное достижение всей операции — освобождение [199] большой территории, опорных баз войск Линь Ху. 

В то время как группа, состоявшая из полков школы Вампу, 1-й бригады и бригады У Те-чэна, заканчивала бои с частями генерала Линь Ху, 2-я дивизия 16 марта достигла Линхуана, а 7-я бригада дошла до Танкэнсюя. 

Ситуация в лагере противника на этом направлении по захваченным документам была такова: собственные войска Чэнь Цзюн-мина после эвакуации Шаньтоу были погружены на суда и, неудачно попытавшись захватить Шаньвэй, отплыли в Амой, где ждали победных известий от генерала Линь Ху. 

Разбитые войска генерала Хун Шао-линя (1, 2, 10-я дивизии) отступали на Саньхэба и Дапу. Сам генерал с охраной и двумя отдельными полками ушел в Пинхэ (провинция Фуцзянь). Войска Е Цзюя и Ли Юн-чэна отошли на Дапу, часть их отступила на Тунсан (Фуцзянь). В Дапу этим войскам было приказано готовиться к контрнаступлению в направлении Саньхэба. Им была обещана помощь из провинции Фуцзянь. Генерал Хун Шао-линь с двумя отдельными полками 17 марта занял северную окраину г. Чаочжоу, который никто не оборонял. Части же, собравшиеся в Дапу, не выполнили приказа: не только не перешли в контрнаступление, а начали отходить на г. Юндин (Фуцзянь). 

Чтобы не дать противнику закрепиться в Чаочжоу, командующий Гуанчжоуской армией генерал Сюй Чун-чжи выслал 17 марта две роты своего комендантского отряда, которые заставили неприятельские войска уйти из города. Одновременно генерал приказал 2-й дивизии вернуться в Чаочжоу, а 7-й бригаде рекомендовал не форсировать продвижение вперед. 

Прибывший в это время из Хэбо В. К. Блюхер посоветовал Сюй Чун-чжи отменить распоряжение и продолжать энергичное преследование главных сил генерала Линь Ху. Сюй Чун-чжи согласился, но время было упущено. 2-я дивизия хотя и оказала давление на войска генерала Хун Шао-линя, которые после неудачи под Чаочжоу отступали через Дапу в провинцию Фуцзянь, но в главной операции — окружении войск генерала Линь Ху никакой роли не сыграла. 7-я бригада совершила прогулку, так и не встретив противника. 

21 марта утром на внутренний рейд Шаньтоу прибыли 3 крейсера и 6 мелких судов неприятельского шанхайского [200] флота. Находившийся в этот момент в Шаньтоу Сюй Чун-чжи имел в своем распоряжении только роту охраны. Он пришел в необычайное волнение, когда разведка донесла, что на борту одного из крейсеров сам генерал Чэнь Цзюн-мин. Полагая, что Шаньтоу занят войсками Хун Шао-линя, Чэнь прибыл туда с отрядом в 600 человек. По счастью, Чэнь Цзюн-мин, увидев гоминьдановские флаги, не решился высадиться. Откуда было ему знать, что «гарнизон» города состоит из одной роты! 

В это время из Гуанчжоу в Шаньтоу пришел транспорт «Юн-Фун» с гуанчжоуской школой курсантов и личной охраной генерала Сюй Чун-чжи — всего около 400 солдат, среди которых был наш советник сапер Гмира. Транспорт, разминувшись с судном, посланным ему навстречу для предупреждения об опасности, совершенно спокойно вошел в порт. Флот Чэнь Цзюн-мина открыл по транспорту артиллерийский и ружейный огонь, захватил его и отвел в Амой. Но поскольку руководители военного флота провинции Фуцзянь как раз в это время подумывали о переходе на сторону гуанчжоуцев, через 10–12 дней захваченные солдаты и офицеры, в том числе и Гмира, были отпущены. 

На этом первый Восточный поход по существу закончился. 

В тылу осталась крепость Вэйчжоу, но Блюхер считал, что для ее взятия достаточно одного полка школы Вампу. Нужно было помешать гуансийцам овладеть этим важным ключевым пунктом. Пока «операция Вэйчжоу» готовилась, были получены сведения, что гарнизон крепости (около 4 тыс. солдат) во главе с командиром Ян Кунь-ю уже сдался юньнаньцам на условии включения всех солдат и офицеров в состав Юньнаньской армии. 

В донесениях командиры соединений сознательно преуменьшили количество взятых ими трофеев: боялись, как бы не пришлось с кем-то делиться. По грубому подсчету во время первого Восточного похода было захвачено: винтовок разных систем 12–13 тыс., пулеметов — 110, орудий старых — 30, современных горных орудий — 6, патронов разных калибров — 8 млн., снарядов — 1500, радиостанций полевого типа — 3 и арсенал в Шаньвэе. [201] 

На долю Вампу досталось не более трети общего количества трофеев. Больше всего было захвачено 2-й дивизией и 7-й бригадой. 

Первый Восточный поход был блестяще завершен. Мы сумели при весьма ограниченных силах разбить численно превосходящего нас противника. 

Следующие факторы были решающими для нашей победы: 

Во-первых, тесное сотрудничество Гоминьдана и Коммунистической партии Китая. Благодаря этому заметно укрепилось положение революционного правительства Сунь Ят-сена, которое, борясь за национальное освобождение, пользовалось поддержкой и защитой народных масс. 

Во-вторых, зарождение новой, Национально-революционной армии Китая, основу которой составили 1-й и 2-й полки школы Вампу. Именно эти части сыграли решающую роль в победном завершении первого Восточного похода. 

Армия демократизировалась, в ней появился институт политических работников. Между армией и народом возникли отношения дружбы и взаимной помощи... 

После окончания похода мы на лодке спустились из Синнина до Шаньтоу и оттуда на пароходе выехали в Гуанчжоу

Здесь доктор сразу же Предписал мне строгую диету и отправил в госпиталь на о. Хэнам. 

 

Измена «союзников»

Заговор

«Союзные» армии юньнаньских и гуансийских милитаристов почти открыто готовили в Гуанчжоу мятеж. 

После первого Восточного похода положение в Гуанчжоу внешне было вполне устойчиво. Коммунистическая партия Китая и Гоминьдан готовились к проведению Второго всекитайского съезда профсоюзов и первого съезда крестьянских союзов провинции Гуандун. Но после смерти Сунь Ят-сена правые элементы Гоминьдана сразу подняли голову. Их по существу возглавлял один из руководителей Гуанчжоуского правительства [202] губернатор Ху Хань-минь. Уход на восток надежных правительственных войск фактически привел к тому, что правительство очутилось в окружении «союзных» войск юньнаньских и гуансийских милитаристов. Правые гоминьдановцы искали в них опору в борьбе с верными соратниками Сунь Ят-сена. 

Как мы видели, «союзники» палец о палец не ударили во время первого Восточного похода, чтобы помочь группе революционных войск в единоборстве с войсками Чэнь Цзюн-мина. Их возня давно вызывала подозрения. Все время существовала опасность, что «союзники» договорятся с Чэнь Цзюн-мином и предательски вонзят нож в спину. 

При захвате штаба генерала Линь Ху были взяты документы, подтверждающие, что генерал Ян Си-минь вошел в соглашение с Линь Ху о совместных действиях против группы войск генерала Сюй Чун-чжи. Ян Си-минь, правда, заявил, что это «злоупотребление его именем» со стороны генерала Фань Ши-шэня, сам он якобы не знал о затевавшемся предательстве. 

Главнокомандующий Гуансийской армией Лю Чжэнь-хуань, вместо того чтобы руководить осадой Вэйчжоу, стал слишком часто и надолго отлучаться в Гонконг и Гуанси. Как выяснилось впоследствии, он вел переговоры с юньнаньским генералом Тан Цзи-яо о совместном выступлении против Гуанчжоуского правительства. Всякий раз на запрос правительства о целях его поездок он отвечал уклончиво: они, мол, предпринимаются с ведома и по поручению главнокомандующего генерала Ян Си-миня. 

После очередной поездки в Гонконг генерал Лю Чжэнь-хуань задумал подозрительную реорганизацию армии. При своей штаб-квартире он создал специальный учебно-кадровый полк из отборных солдат, увеличил число курсантов военной школы при своей армии до 500 человек, а у своей квартиры поставил сторожевые посты, которые останавливали уличное движение, проверяли документы у прохожих. 

На запрос правительства, чем вызваны такие чрезвычайные меры, генерал Лю Чжэнь-хуань заявил, что он опасается нападения войск генерала Фань Ши-шэня, кроме того, у него часто бывают высокие гости из Гуанси, за жизнь которых он несет личную ответственность. [203] 

Постепенно пелена тумана вокруг возни юньнаньских и гуансийских милитаристов рассеялась. В начале апреля правительству стало известно, что между генералами Тан Цзи-яо, Лю Чжэнь-хуанем и Ян Си-минем при явном подстрекательстве английских империалистов из Гонконга и гуанчжоуских компрадоров заключено секретное соглашение. Главная цель — совершить переворот в Гуанчжоу. Основные пункты этого соглашения следующие: 

в Гуанчжоу создается федеративное правительство южных провинций Китая для борьбы с севером; 

Ху Хань-минь остается гражданским губернатором Гуандуна, генерал Лю Чжэнь-хуань становится губернатором Гуанси; 

правительство проводит в жизнь политическую платформу правого крыла Гоминьдана; 

к генералу Сюй Чун-чжи в Шаньтоу направляется представитель от Тан Цзи-яо для заключения соглашения; 

войска школы Вампу как «большевистские» немедленно разоружаются; 

с целью маскировки заговорщики делают заявления о том, что они не ставят перед собой задачу свержения революционного правительства в Гуанчжоу, а намерены «заключить с ним договор». 

10 апреля руководители заговора потребовали от правительства установить коллегиальное управление арсеналом. 

Генерал Чан Кай-ши тогда все время находился в школе Вампу и в Гуанчжоу не появлялся. Генерал Сюй Чун-чжи вопреки совету В. К. Блюхера вместо закрепления освобожденной территории занимался подготовкой нового похода — в провинцию Фуцзянь. 

23 апреля, получив сообщение о том, что генерал Фань Ши-шэнь потерпел поражение под Наньнином от Тан Цзи-яо и отступает, реакционеры в Гуанчжоу заметно оживились. 

Генерал Лю Чжэнь-хуань привез из Гонконга представителей Тан Цзи-яо, и его штаб стал местом лихорадочных совещаний, в которых принимали участие начальник штаба Ян Си-миня генерал Чжао Цзе-дэ и ректор Гуанчжоуского университета, видный деятель правого крыла Гоминьдана Цзоу Лу. Правительству стало [204] известно, что на совещании вырабатываются условия объединения реакционных сил. 

На специальном заседании правительства 24 апреля было решено послать в Шаньтоу Ляо Чжун-кая, Чан Кай-ши и В. К. Блюхера, чтобы договориться с генералом Сюй Чун-чжи о действиях против заговорщиков. 

27 апреля по пути в Шаньтоу на пароходе эта делегация решила, что единственный способ подавления мятежа — вооруженная борьба. Это было результатом усилий В. К. Блюхера. Чан Кай-ши расценивал положение как безнадежное. Он советовал перевести школу Вампу в район Шаньтоу, полагая, что Тан Цзи-яо после захвата Гуанчжоу не поладит с генералами Ян Си-минем и Лю Чжэнь-хуанем и в тот момент, когда они передерутся, появится возможность начать военные действия. Иначе говоря, Чан Кай-ши предлагал без боя отдать Гуанчжоу. В. К. Блюхер доказывал, что потеря Гуанчжоу, хотя бы и временная, нанесет тяжкий, трудно поправимый ущерб революционному движению не только в Гуандуне, но и во всем Китае, что за Гуанчжоу необходимо драться и сил для этого достаточно. В. К. Блюхера поддержал Ляо Чжун-кай, и Чан Кайши вынужден был согласиться. 

28 апреля представители правительства прибыли в Шаньтоу. Подготовка к военному походу на Фуцзянь в штабе Сюй Чун-чжи была в полном разгаре. Генерал Сюй Чун-чжи долго не соглашался с изложенным делегацией планом, но в конце концов признал поход на Фуцзянь несвоевременным. Было очевидно, что в первую очередь необходимо собрать все силы и разгромить мятежников. Сосредоточение правительственных войск решено было проводить под лозунгом борьбы с юньнаньской группировкой Тан Цзи-яо. Войска мятежников насчитывали около 20 тыс. человек. Правительство располагало 28 тыс., включая войска хунаньцев и корпус генерала Чжу Пэй-дэ. 

Было решено поход Восточной группы на Гуанчжоу начать 5 мая под общим командованием Чан Кай-ши. 

В тот же день в Шаньтоу прибыл генерал Чэнь Мин-шу. Он подробно доложил обстановку в провинции Гуанси и подтвердил сведения о сговоре генералов Ян Си-миня и Лю Чжень-хуаня с Тан Цзи-яо. [205] 

1 мая в Гуанчжоу была получена телеграмма генерала Фань Ши-шэня, опровергающая сообщение о разгроме его войск под Наньнином. 

До середины мая и юньнаньцы и гуансийцы внешне поддерживали дружественные отношения с правительством, продолжали заверять его в горячей преданности, пытаясь замаскировать подготовку к мятежу. 

В самом правительстве начались колебания: правая часть явно переоценивала силы мятежников, особенно после получения телеграммы Фань Ши-шэня, и настаивала на компромиссе. 

В конце концов левое крыло победило: было решено военным путем разрубить юньнаньско-гуансийский узел и выдвинуть лозунг полного очищения провинции Гуандун от реакционных милитаристов. 

2 мая в Гуанчжоу торжественно открылись профсоюзный и крестьянский съезды. 

5 мая генерал Чан Кай-ши телеграфировал из Шаньтоу, что Сюй Чун-чжи намеренно задерживает выступление и не выполняет решения, принятые 28 апреля. 

Ляо Чжун-кай уговорил Тань Янь-кая и Чжу Пэй-дэ выступить против гуансийцев, но против юньнаньцев эти генералы воевать боялись. 

Генерал Лю Чжэнь-хуань обратился к Ху Хань-миню с просьбой разрешить гуансийским войскам вернуться в Гуанси. 

Тем временем генерал Ян Си-минь демагогически упрекал правительство, что оно медлит с оказанием помощи войскам Фань Ши-шэня, и требовал послать Фань Ши-шэню воинские части, расположенные на западе провинции Гуандун. Ян Си-минь окончательно узурпировал сбор налогов, установил свою охрану в арсенале и захватил все ключевые позиции в Гуанчжоу. Правительство не верило больше клятвам юньнаньских и гуансийских генералов и 9 мая решило начать борьбу против реакционных милитаристов. 

10 мая В. К. Блюхер предложил правительству план борьбы с мятежниками. План получил полное одобрение и 13 мая был подробно рассмотрен в Шаньтоу на совещании в штабе. Присутствовали Ляо Чжун-кай, Блюхер, Чжу Пэй-дэ, председатель политбюро Гоминьдана Ван Цзин-вэй, Сюй Чун-чжи и Чан Кай-ши. 

Анализ обстановки и основные положения окончательно [206] утвержденного плана Блюхера сводились к следующему. 

Войска Фань Ши-шэня (около 6 тыс. человек) после неудачного боя у Наньнина отошли на восток на соединение с войсками гуансийских генералов, сторонников Гуанчжоуского правительства, Ли Цзун-жэня и Шун Хун-юна (4–5 тыс. человек). По-видимому, возможность наступления генерала Тан Цзи-яо на Гуанчжоу в ближайшее время исключена. Хун Шао-линь со своей армией (4–5 тыс. человек) отошел в Фуцзянь, Линь Ху (6–7 тыс. человек) — в Цзянси; с их стороны также не приходилось ожидать активных действий. То же относится к союзнику Чэнь Цзюн-мина генералу Дэн Бэнь-ину, войска которого (8 тыс. человек) занимали юго-западную и западную части Гуандуна. Они и во время первого Восточного похода никакой активности не проявляли. 

Следовательно, мятежники могли рассчитывать только на свои силы, которые после перегруппировки во второй половине мая располагались так (схема 13). 

Гуансийская армия из района Шилун с Гуанчжоу-Коулунской железной дороги перешла на северную железную дорогу Гуанчжоу — Шаогуань. Основные ее силы, 1, 2 и 3-я дивизии общей численностью 4–5 тыс. человек, расположились в районе Каоман — Синкай. Всего же в Гуансийской армии насчитывалось около 7 тыс. солдат, из которых она практически могла ввести в бой не более 5 тыс. 

1-я, 2-я дивизии 1-го корпуса Юньнаньской армии (5 тыс. человек) находились в Гуанчжоу; 5-я и 6-я дивизии 2-го корпуса (5 тыс. человек) — к юго-востоку от Гуанчжоу; отдельный полк Ян Си-миня и офицерская военная школа (1800 человек) — в районе Шитаня — Цзэнчэна; 7-я и 8-я дивизии 3-го корпуса (4 тыс. человек) — в районе Вэйчжоу — Боло — Хэюань, имея один полк (600 штыков, 6 пулеметов) в районе Даньшуй — Пиншаньсюй. 

Всего в Юньнаньской армии было около 26–27 тыс. человек, 120 пулеметов, 20 орудий. В бой практически могли вступить 20 тыс. солдат. 

Итак, войска мятежников насчитывали 33–34 тыс. человек, из них в бой могли быть брошены до 25 тыс. В их распоряжении были железная дорога, хорошая [208] связь и гуанчжоуский укрепленный район, подготовленный к обороне против Чэнь Цзюн-мина. 

Правительственные войска располагались так. 

На севере Гуандуна находилась Хунаньская армия Тань Янь-кая — 8100 человек. К ней примыкали на автономных началах отряд генерала Чэн Цяня — 1600 человек и хубэйцы — 500. Там же стоял корпус генерала Чжу Пэй-дэ — около 3400 бойцов. 

На востоке провинции были размещены основные силы Гуанчжоуской армии — 18 тыс. 

На западе стояли 1-й корпус генерала Ляо Хун-кая — 8 тыс. человек и 1-я дивизия генерала Ли Цзи-шэня — 3 тыс. 

На юге было сосредоточено около 5 тыс. человек: 3-й корпус генерала Ли Фу-линя и школа Вампу с другими подразделениями. 

Таким образом, правительство располагало армией численностью 47 500 человек. По плану В. К. Блюхера для разгрома мятежников создавались следующие группы. 

Северная группа. Командующий Тань Янь-кай, численность 10 тыс. бойцов (из Хунаньской армии 7 тыс., из корпуса Чжу Пэй-дэ 2500). Хунаньцы должны были к 30–31 мая сосредоточиться в районе Шакоу — Хэту — Шаогуань; корпус Чжу Пэй-дэ в районе Сихэ. На другие войска этой группы возлагалась охрана подступов с севера. 

Восточная группа. Командующий Чан Кай-ши, численность 12–13 тыс. бойцов. В эту группу вошли 1-й и 2-й полки школы Вампу, 4-я дивизия генерала Сюй Цзи (бывшая 7-я бригада), бригада У Те-чэна, 6-я бригада генерала Хэ Ти-ина, 1-я бригада генерала Чэнь Мин-шу. Они должны были 21 мая выступить из районов Шаньтоу, Мэйсяня, Синнина и к 2 июня сосредоточиться у Пиншаньсюй и Байманхуа. Остальные расположенные на востоке части (около 8 тыс. бойцов) под командованием генерала Сюй Чун-чжи оставались на месте с задачей охранять район от вторжения войск генералов Хун Шао-линя и Линь Ху. 

Западная группа. 1-й корпус генерала Ляо Хун-кая численностью 6500 человек, включавший 12, 13 и 19-ю бригады, к 29 мая должен был сосредоточиться в районе Чаосина. [209] 

Южная группа численностью 6 тыс. бойцов разбивалась на три самостоятельные подгруппы с непосредственным подчинением ставке. 1-я подгруппа во главе с командиром 3-го корпуса Ли Фу-линем (2500 человек) к 27–28 мая сосредоточивалась на о. Хэнам. 2-я подгруппа под командованием У Те-чэна (1 тыс. бойцов) оставалась в Гуанчжоу. С началом мятежа она должна была отойти на о. Хэнам. 3-я подгруппа из курсантов школы Вампу и нескольких небольших отрядов (общей численностью до 1500 человек) первоначально имела задачу оборонять острова Хумынь и Вампу. 

Таким образом, из имевшихся в распоряжении правительства 45–47 тыс. бойцов для разгрома мятежников предназначалось 30 тыс. 

На флот по плану Блюхера возлагались следующие задачи: 

1. Концентрация всех военно-морских сил, поддерживающих правительство. 

2. Оборона переправ на острова Хэнам и Вампу. 

3. Блокада города с моря и с р. Дунцзян. 

4. Обеспечение переправы правительственных войск через Дунцзян и возможной десантной операции. 

5. Обеспечение коммуникаций. 

6. Осуществление связи между правительственными войсками. 

К началу операции единственно надежной оказалась флотилия Гуанчжоуской армии. К 20 мая флотилия Соляного управления также заявила о своей верности правительству. 

Офицеры флотилии генерала Фань Ши-шэня тем временем тайно вели переговоры с мятежниками. 

Исходное положение для наступления на Гуанчжоу войска должны были занять 6–7 июня. Штурм намечался на 11–12 июня. Правительственная армия имела немало слабостей: большая разбросанность, неоднородность состава, огромные различия в уровне политической подготовки войск. 

Если курсанты школы Вампу были сознательными солдатами революции, то, например, бойцы 1-го гуанчжоуского корпуса находились под влиянием правых гоминьдановцев. Ляо Чжун-кай сумел уговорить командира этого корпуса выступить на стороне правительства, только пообещав передать ему после победы над [210] мятежниками все права по сбору налогов с населения. 

В политическом отношении немногим отличались от 1-го корпуса и части Гуанчжоуской армии, входившие в восточную группу Чан Кай-ши. 

Более надежными казались хунаньские войска и корпус генерала Чжу Пэй-дэ, который наряду с Тань Янь-каем входил тогда в левое крыло Гоминьдана. Окажись мятежники у власти, войска этих генералов были бы немедленно разоружены или в лучшем случае изгнаны из Гуандуна, а уходить им было некуда. 

План В. К. Блюхера учитывал несколько вариантов действий противника, который по внутренним операционным направлениям мог обрушить главный удар на ту или иную группу войск правительства. Планом предусматривались вывод правительственных войск из Гуанчжоу и в случае необходимости эвакуация государственных ценностей на о. Вампу. 

Ввиду ненадежности связи группам правительственных войск было приказано точно придерживаться последовательности действий, установленной планом В. К. Блюхера. 

На совещании 13 мая было решено создать при губернаторе Ху Хань-мине главную квартиру со штабом и оперативным советом, при котором должен был находиться главный военный советник. Этим решением все оперативные вопросы были возложены на В. К. Блюхера. Остальные советники находились в войсках. 

Совещание решило начать выступление против мятежников под лозунгом: «Поход против милитариста Тан Цзи-яо», а затем выдвинуть лозунги: «Долой милитаристов — грабителей населения!», «Долой изменников дела национально-революционного освобождения страны!» 

14 мая Ляо Чжун-кай и Ван Цзин-вэй возвратились в Гуанчжоу. 

15 мая перед отъездом Блюхера из Шаньтоу Чан Кай-ши обратился к главному военному советнику с просьбой «сократить его Восточную группу до 6–7 тыс. человек, исключив из состава 4-ю дивизию и 6-ю бригаду Гуанчжоуской армии». Хотя Чан Кай-ши и не излагал истинной причины своей просьбы, было очевидно, что, избавившись от большей части гуанчжоуских войск, он рассчитывал ликвидировать влияние генерала [211] Сюй Чун-чжи. В. К. Блюхер не согласился с Чан Кай-ши. Нельзя было ослаблять Восточную группу, перед которой ставилась основная задача по разгрому мятежников. 

Лозунги борьбы

Во время подготовки к разгрому мятежа юньнаньских и гуансийских милитаристов политработники Коммунистической партии Китая, Гоминьдана и НРА провели большую политическую кампанию. Они разъяснили народу, кто его друзья, а кто враги, и обеспечили массовую поддержку революционных сил. 

На первом этапе эта кампания велась под лозунгом «Спасайте Гуандун от гражданской войны, которую грозит развязать юньнаньский милитарист генерал Тан Цзи-яо!» Агитаторы говорили, что восток Гуандуна, район р. Дунцзян, уже очищен от милитаристов, но потребуется еще примерно год, чтобы установить мир и благоденствие во всей провинции. 

Коммунисты заявляли, что после подавления мятежа будут удовлетворены три требования народа: организовать местное самоуправление, пересмотреть налоги на более справедливых началах, сократить армию до уровня, необходимого для поддержания порядка и защиты народа от бандитов. 

Вот текст одной из прокламаций к населению, выпущенной в то время. 

«Гоминьдан готовится провести в жизнь народные принципы своего основателя Сунь Ят-сена. Гоминьдан без народа ничто, но и народ без Гоминьдана не освободит Гуандун от грабежей и нищеты. Объединение усилий партии и народа сделает провинцию Гуандун счастливой. С момента умиротворения милитаристов в районе р. Дунцзян мы могли бы приступить к осуществлению этой задачи, но теперь снова враги хотят вторгнуться в Гуандун и разграбить его народ. Тан Цзи-яо намерен превратить Гуандун в свое владение — вторую Юньнань. Он несет жителям Гуандуна гражданскую войну. Можем ли мы допустить гражданскую войну? Нет, не можем, и поэтому мы должны восстать против [212] тех, кто вторгается в нашу провинцию, и должны биться со всей силой и храбростью.

Долой гражданскую войну, долой агрессоров!

Да здравствует согласие и мир в Гуандуне!»

В конкретном плане политической кампании на первом этапе значились следующие пункты: 

1. Выпустить от имени исполнительного комитета Второй всекитайской конференции профсоюзов манифест против милитариста Тан Цзи-яо. 

2. Немедленно отпечатать и распространить листовки и плакаты. 

3. Центральному исполнительному комитету Гоминьдана провести партийные собрания, на которых разъяснить членам партии сущность кампании. 

4. Немедленно развернуть массовую работу в армии. Для этой цели созвать конференцию молодых солдат. Сообщить всем командирам задачи и методы пропаганды. 

5. Направить членов Исполнительного комитета Гоминьдана на конференции и митинги. 

6. Послать пропагандистов в Учжоу, Шаогуань, Вэйчжоу и другие важные города и районы. 

7. Немедленно созвать совещание руководителей полиции, чтобы заручиться их поддержкой. 

8. Начать подготовку всеобщей стачки рабочих Гуанчжоу. 

План работы на втором этапе борьбы с мятежниками из соображений конспирации конкретно не разрабатывался. Было лишь решено, что впоследствии будут выдвинуты лозунги: «Долой изменников дела национально-революционного освобождения страны!», «Долой милитаризм!». 

Предполагалось также созвать конференцию редакторов газет и заручиться их поддержкой. 

17 мая состоялась конференция делегатов Союза молодых солдат, на которой присутствовали представители ЦИК Гоминьдана и было принято решение провести большую демонстрацию солдат, рабочих, крестьян и буржуазии. 

Пленум ЦИК Гоминьдана 19 мая призвал правительство смещать тех начальников уездов, которые притесняют крестьянские союзы. 

Вести политическую работу среди крестьян было особенно [213] трудно. Главную роль в этой работе играли коммунисты. И они сумели добиться поддержки масс. Их пропагандистская деятельность помогла правительственным войскам не только при разгроме мятежников, но и при Втором Восточном походе. 

Для организации крестьянского движения в Гуандуне решающее значение имело постоянное пребывание коммунистов-пропагандистов в деревнях. 

Весной 1925 г. в 22 из 94 уездов провинции были созданы крестьянские союзы, объединившие 210 тыс. человек, главным образом безземельных арендаторов и мелких собственников земли. Вскоре выяснилось, что крестьянскому отделу ЦИК Гоминьдана не под силу охватить своим руководством бурный рост крестьянских союзов. Было решено провести 1 мая первый съезд крестьянских организаций Гуандуна и создать провинциальный крестьянский союз. 

Во многих деревнях состоялись собрания — крестьяне выбирали делегатов на районные конференции. Каждая из районных конференций выдвинула по одному представителю на окружную. Окружные конференции выбрали делегатов на провинциальный съезд — не более 12 от округа. 

На провинциальном съезде крестьянских союзов в Гуанчжоу были сформулированы следующие требования крестьян: 

1. Запретить досрочный сбор налогов; 

2. Установить максимум арендной платы; 

3. Запретить ростовщичество; 

4. Запретить собирать налоги на содержание «миньтуаней», помещичьих отрядов самообороны; 

5. Реорганизовать отряды самообороны; 

6. Предоставить землю крестьянской бедноте; 

7. Строго наказать всех чиновников и шэньши, нападающих на крестьянские союзы; 

8. Запретить принудительную мобилизацию крестьян в качестве военных носильщиков; 

9. Обеспечить участие крестьянских представителей в деревенском самоуправлении. 

В манифесте съезда говорилось о необходимости последовательной борьбы с империализмом, милитаризмом, алчными чиновниками и всеми врагами народа. 

На съезде была утверждена единая организационная [214] структура крестьянских союзов и избран Провинциальный комитет крестьянских союзов Гуандуна. Крестьянский съезд был крупной политической демонстрацией и первым шагом к объединению крестьянских организаций всей провинции. Он оказал большое влияние на дальнейшее развитие событий в Гуандуне. 

Разъехавшись по деревням, делегаты укрепляли крестьянские союзы на местах и создавали новые, проводили политическую кампанию под лозунгом: «Спасайте Гуандун от гражданской войны!». Этот лозунг был понятен широким народным массам. 

На востоке провинции Гуандун работа среди крестьянства велась одновременно с политическим закреплением освобожденных от войск Чэнь Цзюн-мина районов. Положение было нелегким. Крестьянские союзы были плохо организованы. Дело особенно осложнилось, когда правительственные войска ушли в Гуанчжоу для борьбы против мятежников. Это подбадривало притаившихся сторонников Чэнь Цзюн-мина и наводило генералов Линь Ху и Хун Шао-линя на мысль о реванше. 

Среди населения, которое еще недавно с радостью встречало войска Гуанчжоуского правительства, теперь росло недовольство. Из письма В. К. Блюхера от 26 марта 1925 г., адресованного В. А. Степанову, мы узнали, что еще во время Первого Восточного похода Блюхер настойчиво рекомендовал Сюй Чун-чжи немедленно приступить к политическому закреплению районов. Для этого он советовал передавать функции начальников уездов вновь созданным революционным комитетам. Сюй Чун-чжи под разными предлогами уклонялся от проведения выборов в уездные и городские самоуправления и по-прежнему назначал начальников уездов из своего окружения. Предложение создать политотделы и ввести институт военных комиссаров во всех соединениях Гуанчжоуской армии он также отклонил. 

На словах же Сюй Чун-чжи заверял руководство Гоминьдана в своей решимости следовать по пути, указанному Сунь Ят-сеном в его знаменитом завещании. Сюй заявлял, что «раскола Гоминьдана без особой нужды допускать не следует». 

На первых порах население освобожденных районов не почувствовало особого отличия новой администрации от старой, существовавшей при Чэнь Цзюн-мине. Как [215] было при побежденных, так и осталось при победителях. Если не считать частей школы Вампу, то не было и особой разницы в поведении ушедших и пришедших солдат. Те выколачивали налоги, и эти едва появились — занялись тем же. Во время боев гуанчжоуцы (опять-таки за исключением курсантов) не оставляли без внимания того, что плохо лежит. 

В этих условиях население примирилось с вечной генеральской «обираловкой». Крестьяне терпеливо вносили налоги в установленный срок, но решительно сопротивлялись, когда генералы требовали деньги раньше срока. А ведь иногда им под угрозой оружия предлагалось заплатить за будущий год или даже за несколько лет вперед. Милитаристы менялись, а установленные по традиции налоги оставались стабильными и увеличить их победителю было трудно. Нелегко было и получить налоги вторично, если за текущий год предшественники уже успели их собрать. Население восставало и шло на частичное удовлетворение таких требований, да и то под большим нажимом. 

Предвидя, что им придется оставить насиженное место, генералы клики Чэнь Цзюн-мина приняли все меры, чтобы заблаговременно выколотить из крестьян налоги за 1925 г. Население в свою очередь знало, что они уйдут, и не спешило с уплатой. Не обошлось, конечно, без насилий и кровавых столкновений. 

Захватив территорию, генералы Гуанчжоуской армии при молчаливом согласии Сюй Чун-чжи назначили своих начальников уездов и сразу приступили к выжиманию налогов. Они проявляли особую поспешность, так как опасались, что занятые ими районы могут отойти к другим, в частности к генералу Чан Кай-ши. Кроме того, они боялись, что с уходом большей части правительственных войск в Гуанчжоу Лин Ху и Хун Шао-линь могут перейти в контрнаступление. В штаб все время поступали от крестьян жалобы на вымогательства, а в отдельных случаях и на грабежи. Недовольство населения росло. Масло в огонь добавляли сторонники Чэнь Цзюн-мина, говорившие населению, что прежде оно привыкло к определенному «законному» порядку, а теперь очутилось во власти анархии. 

Генерал Сюй Чун-чжи предвидел, что ему придется перебираться в Гуанчжоу, и пока что выжидал. Вместо [216] организации политических мероприятий, которые обеспечили бы ему поддержку населения, он тайно через третьих лиц повел в Шанхае переговоры с разбитыми генералами. Таким способом он наивно надеялся задержать контрнаступление Чэнь Цзюн-мина на весьма ослабленную в военном отношении восточную часть провинции. 

В красивом уголке Чаочжоу возвышался над озером дом генерала Хун Шао-линя. Оттуда открывался чудный вид на отдаленные горы. На стенах были развешаны свитки с различными надписями, сделанными генералом — выходцем из провинции Цзянси. Одна была особенно характерна: «На моей старой родине нет такого озера, нет таких гор...» Рассчитывать, что Хун Шао-линя обманут разглагольствования Сюй Чун-чжи и он не постарается при первой к тому возможности восстановить свое положение, было по меньшей мере глупо. 

Через голову Сюй Чун-чжи члены правительства из левого крыла Гоминьдана, делегаты Первого провинциального крестьянского съезда и особенно коммунисты принимали меры по политическому закреплению района. 

Из донесений, присланных советником при политическом отделе Восточной группы, стало известно, что в конце мая в десяти уездах — Чаочжоу, Шаньтоу, Чэн-хай, Чаоян, Цзэян, Фунин, Хуэйлай, Тайну, Хаонин и Фыншунь — в организациях Гоминьдана состояло 4950 человек, в крестьянских союзах — 17 тыс. Кроме этого, в Шаньтоу были организованы союз моряков речного флота (500 человек) и союз парикмахеров (300 человек). Самые многочисленные крестьянские союзы были в уездах Фунин, Хуэйлай, Тайну — по 4 тыс. человек и в уездах Чаочжоу и Шаньтоу — по 2 тыс. человек. 

«Вся эта крестьянская масса, — писал советник, — номинально состоит в союзах, но работа среди этих людей не ведется. На все эти районы всего 6 коммунистов и 16 членов союза молодежи. Для данной задачи силы безусловно недостаточны. Необходимо немедленно им помочь, в противном случае проведенная с большим успехом организационная работа не будет политически закреплена». [217] 

В уезде Шаньвэй было около 5 тыс. членов крестьянских союзов, существовали также пять рабочих союзов общей численностью 3500 человек. Начальником уезда был коммунист, и отношения между войсками и населением складывались неплохо. 

Особенно хорошо организованные крестьянские союзы действовали в уезде Хайфын, на полпути между Гуанчжоу и Шаньтоу. Ведущую роль здесь играли коммунисты, возглавляемые товарищем Пэн Баем. Условия работы в этом уезде, казалось, были неблагоприятны для коммунистов. Из тысячи членов гоминьдановской организации более 700 придерживались правой ориентации. Несмотря на это, 9 коммунистов и 9 членов союза молодежи сумели сплотить вокруг себя около 300 левых гоминьдановцев. 

В Хайфыне был создан и вооружен крестьянский отряд, который имел 150 винтовок и 20 револьверов. Вооруженным крестьянским отрядам было предложено в случае возвращения войск Чэнь Цзюн-мина уйти в горы и начать партизанскую войну. Коммунисты организовали военную школу для подготовки командного состава этих отрядов. Инструкторами школы были 13 курсантов Вампу, в том числе коммунисты. Была создана также вторая школа для подготовки крестьянских агитаторов. Здесь занимались 36 человек, в том числе 6 девушек. 

Коммунисты этого уезда в своей политической работе выдвигали три требования: 

1) освободить всех членов крестьянских союзов от непосильных налогов; 

2) уменьшить арендную плату; 

3) предоставить оружие крестьянским отрядам. 

«Вся полнота власти здесь принадлежит крестьянам, руководимым коммунистами, — писал 30 мая из Хайфына советник политотдела. — Они ведут большую и интересную работу... Правда, чувствуется отсутствие агитаторских сил, но должен отметить, что организация поражает своей сплоченностью и той твердостью, которую она проявила. Организация сильна и здорова». 

Я имел возможность во время Первого Восточного похода убедиться лично в правильности этой оценки. При вступлении наших войск в Хайфын 27 февраля 1926 г. нам был устроен горячий прием, повсюду развевались [218] красные флаги и раздавались возгласы «Да здравствует революция!» 

Сложнее в то время обстояло дело в уезде Луфын — будущем втором после Хайфына форпосте партизанской борьбы на юге Китая. Здесь в гоминьдановскую организацию входили 150 человек, из них только трое были коммунистами. Крестьянский союз объединял около 12 тыс. членов. 

Виной всему в Луфыне был начальник уезда, назначенный командиром 2-й дивизии Чжан Мин-дэ. Сразу же он превратился в ярого защитника помещиков и купцов и пользовался их поддержкой. Подстрекали его и те бывшие офицеры войск Чэнь Цзюн-мина, которые перешли со своими частями и подразделениями на сторону Гуанчжоуской армии. В уездах Шаньвэй, Хайфын и особенно Луфын существовали тайные организации сторонников генерала Чэнь Цзюн-мина. 

Шайки помещиков, торговцев и чэньцзюнминовцев, окружавшие начальника уезда Луфын, травили и где могли разгоняли крестьянские союзы. Так, например, в деревне Синтянь крестьян силой заставили закрыть союз. Члены уездного комитета крестьянских союзов скрывались в Хайфыне и только изредка наезжали в Луфын. Поэтому в Луфын вскоре были направлены пять коммунистов из школы крестьянских руководителей. 

В других районах, где существовала угроза нападения Линь Ху и Хун Шао-линя, также развертывалась работа крестьянских союзов. В уездах Ухуа и Луцзинба крестьянские союзы объединяли по 2 тыс. человек, а в первом из них гоминьдановская организация насчитывала 500 человек. В уезде Синнин в крестьянских союзах было только 300 человек, а в рядах Гоминьдана — 500. В Мэйсяне и Хэкоусюе крестьянские союзы только создавались, но в Мэйсяне действовала сильная гоминьдановская организация. 

Из-за отсутствия подготовленных кадров политработников и слабости руководства крестьянского отдела ЦИК Гоминьдана массовая работа в этих районах была поставлена слабо. 

В целом в долине р. Дунцзян имелось к началу мая 1925 г. около 44 тыс. членов крестьянских союзов, около 6 тыс. организованных рабочих, более 8 тыс. гоминьдановцев [219] и только 50 членов КПК и Союза социалистической молодежи. 

Эти цифры наглядно характеризуют состояние работы по политическому закреплению районов в момент ухода главных сил на Гуанчжоу против мятежников. 

После включения в Восточную группу 4-й дивизии Гуанчжоуской армии 1-й и 6-й бригад и бригады У Те-чэна в этих подразделениях также стало сказываться влияние политотдела. Командир 1-й бригады генерал Чэнь Мин-шу и командир 4-й дивизии Сюй Цзи попросили дать им советников и политработников. Оказалось, что выполнить эти просьбы невозможно. Политработники находились только в 1-м и 2-м полках школы Вампу, а генерал Чан Кай-ши на их перевод в гуанчжоуские части не соглашался. 

Во время похода на Гуанчжоу у гуанчжоуских частей столкновений с населением стало меньше, дисциплина заметно укрепилась. Из попутчиков воинские части отдельных генералов постепенно стали превращаться в органическую часть Национально-революционной армии. 

Но, конечно, не все шло гладко и в самом фундаменте Национально-революционной армии — 1-м и 2-м полках школы Вампу. Враги и тут пытались вносить раскол. Например, комиссар 1-го полка школы Вампу гоминьдановец Мяо организовал в своей части отделение так называемого Общества по изучению суньятсенизма, которое извращало революционный характер учения Сунь Ят-сена и выступало против единого национального фронта. В борьбу с Мяо вступил коммунист, комиссар 2-го батальона 1-го полка Ли Чжи-лун. Тогда Чан Кай-ши немедленно перевел его из боевой части преподавателем в школу Вампу. Ободренный таким оборотом дела, Мяо попытался организовать отделение общества и во 2-м полку, но получил должный отпор комиссара полка. 

В целом активная политическая кампания не осталась безрезультатной. Население постепенно стало разбираться в обстановке и дружелюбно относилось к солдатам Восточной группы. 

Между тем в стране происходили крупнейшие политические события, значительно облегчавшие действия правительственных войск. [220] 

30 мая 1925 г. рабочие и студенты Шанхая организовали демонстрацию протеста против убийства на японской фабрике рабочего-коммуниста. Демонстрация была расстреляна полицией иностранного сеттльмента. Эти трагические события вызвали революционный подъем во всей стране. Началось так называемое «движение 30 мая». По городам прокатилась мощная волна демонстраций, митингов, забастовок солидарности. 

События 30 мая накалили обстановку в Гуанчжоу. Прогрессивные силы открыто выступили против происков юньнаньских и гуансийских милитаристов. На сторону Национально-революционной армии встали трудовые слои населения. 

Гроза надвигается

Семнадцатого мая Гуанчжоуское правительство переехало частью на о. Хэнам к западу от города, частью на о. Вампу. 

Генералы Ян Си-минь и Лю Чжэнь-хуань совещались в Гонконге со своими английскими хозяевами о том, как им лучше организовать восстание. Они использовали имя Сунь Фо (сына Сунь Ят-сена), который якобы поддерживал их и вот-вот должен был приехать в Гуанчжоу. 

Гуансийцы оставили в городе всего около 1 тыс. солдат для охраны штаба генерала Лю Чжэнь-хуаня, главные силы расположили по Северной железной дороге на ближайших к Гуанчжоу станциях. На набережной Гуанчжоу против о. Хэнам юньнаньские войска начали возводить баррикады и завалы из мешков с песком. Они выбросили лозунг: «Спасение Гуандуна от коммунистов». В газетах, особенно гонконгских, появились пасквили на Гуанчжоуское правительство. 

Встревоженные купцы стали вывозить товары на иностранный сеттльмент в Шаминь и в Гонконг. 

В ЦИК Гоминьдана царил полный разброд. Ван Цзин-вэй и Ху Хань-минь должной твердости не проявляли. В городе между тем проходили организованные левыми гоминьдановцами митинги, на которых раздавались призывы бороться против милитариста Тан Цзи-яо и его союзников. [221] 

В рядах мятежников тоже не было единства. Командир 5-й дивизии Гуансийской армии генерал Лю Шу-вэнь открыто порвал с Лю Чжэнь-хуанем и получил назначение начальником штаба в Главной квартире правительственных войск. Командир 4-й юньнаньской дивизии заявил о своем переходе к генералу Чжу Пэй-дэ, который оставался верным правительству. 

20 мая Главная квартира направила заведомо ложную, «отвлекающую» директиву: командующим войсками Северной и Восточной групп начать передвижение через Гуанчжоу в провинцию Гуанси для прикрытия р. Сицзян от нападения войск Тан Цзи-яо. В этой директиве Юньнаньской армии была поставлена следующая задача: 3-му корпусу оставаться в Вэйчжоу, прикрывая Восточную группу с севера, а остальным войскам охранять порядок в Гуанчжоу. Гуансийская армия, давно лишенная доверия правительства, в директиве умышленно не упоминалась. 

На другой день в соответствии с планом операции правительственным войскам была дана новая, на этот раз настоящая директива. 

Находившиеся в городе небольшие подразделения правительственных войск были 22 мая переведены на о. Хэнам, и с этого момента Гуанчжоу остался в полном распоряжении мятежников. 

20 мая гуансийцы совместно с 1-й юньнаньской дивизией начали наступление на север против Хунаньской армии. 

3-й юньнаньский корпус перевел один полк в район дороги Даньшуй — Пиншаньсюй для наблюдения за движением войск Восточной группы. В это время Ху Хань-минь вел переговоры с командиром 3-го юньнаньского корпуса, надеясь привлечь его на сторону правительства. 

Наконец, генерал Ян Си-минь официально потребовал от правительства приостановить продвижение войск Восточной группы к Гуанчжоу. 

По-прежнему подозрительно вел себя командир крейсера «Чжун Шань», ежедневно торчавший в штабе генерала Ян Си-миня. 

Бронепоезд, который невозможно было использовать в создавшейся обстановке, по приказу Главной квартиры был разоружен. Подвижной состав Северной железной [222] дороги был переброшен в Шаогуань. Пришло сообщение о том, что войска генерала Фань Ши-шэня перешли в наступление против Тан Цзи-яо. 

25 мая из Гонконга вернулся генерал Лю Чжэнь-хуань. В тот же день на совещании высших офицеров своей армии он заявил, что, поскольку правительство настроено к нему враждебно, он будет вынужден открыто выступить против правительства 26 или 27 мая. 

Вернувшийся в Гуанчжоу на день раньше генерал Ян Си-минь 26 мая встретился с генералом Тань Янь-каем и попросил его выступить посредником в создавшемся конфликте. На другой день, 27 мая, Ян Си-минь обратился к начальнику полиции генералу У Те-чэну с просьбой вернуться в Гуанчжоу для наведения порядка. При этом главнокомандующий сообщал, что им отдано распоряжение генералу Лю Чжэнь-хуаню немедленно вернуть полицейским властям право сбора налогов в городе. 

Генерал Лю Чжэнь-хуань на словах согласился помириться с правительством при условии удаления из него Ху Хань-миня. В тот же день вечером генералы Ян Си-минь и Лю Чжэнь-хуань встретились с Ху Хань-минем и обсудили условия «умиротворения». 

Гуанчжоуское правительство предложило генералам Ян Си-миню и Лю Чжэнь-хуаню публично подтвердить свою лояльность. Некоторые члены правительства, в частности Ху Хань-минь, сбитые с толку заверениями мятежных генералов о готовности помириться, усомнились в правильности намеченных решительных мер. Эти колебания отразились в войсках: генерал Чжу Пэй-дэ в Северной группе, а также командующий Западной группой медлили с концентрацией войск вокруг Гуанчжоу, ожидая результатов переговоров. 

30 мая наступил перелом. Все, кто пытался урегулировать конфликт мирным путем, окончательно убедились в предательстве Ян Си-миня и Лю Чжэнь-хуаня. Правительство перехватило секретную переписку Ян Си-миня с главой северных милитаристов Дуань Ци-жуем. 

Необходимо было расправиться с мятежными войсками и укрепить положение правительства. В принятии окончательного решения исключительную роль сыграла до конца принципиальная позиция гуандунского комитета Коммунистической партии. [223] 

Командир 3-го корпуса Юньнаньской армии уведомил Ху Хань-миня, что его войска уходят из района р. Дунцзян на фронт против Тан Цзи-яо. 

Гуанчжоу открыто готовился к бою. Купцы и семьи офицеров выезжали на пароходах на иностранные территории Гонконга и Макао. 1 июня эвакуировались учебные заведения. На территории иностранного сеттльмента в Шамине возводились оборонительные сооружения. 

4 июня правительство переехало с о. Хэнам на о. Вампу под охрану курсантов школы. В этот же день хунаньские войска в Шаогуане разоружили 1-й полк 1-й юньнаньской дивизии. Этим событием и начались открытые военные действия. 

С точки зрения политической и военной момент для выступления против контрреволюции был выбран очень удачно. Рабочие и крестьянские организации Гуанчжоу, а также национальная буржуазия выразили солидарность с правительством и заявили о своей готовности оказать ему всемерную помощь. Требование решительных мер против мятежников стало всеобщим. Такой поддержки Гуанчжоуское правительство, пожалуй, еще никогда не имело. 

В Гуанси генералу Фань Ши-шэню в последних числах мая удалось нанести сильный удар Тан Цзи-яо под Наньнином. На востоке генерал Линь Ху занял выжидательную позицию и пока что отказался от попытки продвижения в северо-западную часть провинции. 

Из-за трений между командованием Юньнаньской и Гуансийской армий мятежники упустили выгодный момент и не воспользовались разбросанностью правительственных войск. Они опоздали с переброской к Гуанчжоу 3-го юньнаньского корпуса, чтобы совместными силами разбить Северную группу до подхода войск Восточной группы. Когда они договорились, было уже поздно. Восточная группа настолько приблизилась к расположению 3-го юньнаньского корпуса, что он уже не мог подойти к Гуанчжоу раньше нее. Без 3-го корпуса генералы Ян Си-минь и Лю Чжэнь-хуань не решились начать операцию против Северной группы, они снова заговорили о своей готовности помириться с правительством, пытаясь, таким образом, выиграть время и задержать подход к Гуанчжоу Восточной группы. [224] 

Чтобы не позволить мятежникам произвести перегруппировку, Главная квартира директивой от 30 мая за № 06 предложила войскам к 7 июня сосредоточиться в следующих районах: 

1. Хунаньской армии — в Нинванло. В дальнейшем наступать на Гуанчжоу с севера по линии железной дороги. 

2. Частям генерала Чжу Пэй-дэ — в Чэньцуне. В дальнейшем действовать совместно с частями Хунаньской армии. 

3. Западной группе — в районе Саньшуя. В дальнейшем наступать на Гуанчжоу с запада по линии Саньшуй-Гуанчжоуской железной дороги и севернее; 

4. Восточной группе к 8 июня выйти в район Шилун — Шуньдэ. 

5. Южной группе: частям генерала Ли Фу-линя оборонять о. Хэнам и готовиться к переброске для поддержки Западной группы или для удара на Гуанчжоу; частям, обороняющим о. Вампу, готовиться либо к переброске в тыл 3-го юньнаньского корпуса, если он будет оказывать сопротивление Восточной группе в районе Шилун — Шуньдэ, либо к захвату Гуанчжоу с о. Хэнам совместно с частями генерала Ли Фу-линя, либо к переправе через р. Чжуцзян в тыл противника, оказывающего сопротивление Восточной группе при преодолении укрепленного района. 

Эта директива была четко выполнена войсками групп (схема 14). 

Коммунистическая партия и Союз социалистической молодежи Китая организовали широкие массы рабочих и крестьян на поддержку революционного правительства. Под руководством коммунистов была обеспечена благоприятная для войск Восточной группы политическая обстановка. Ляо Чжун-кай развил энергичную деятельность по политической подготовке войск Западной группы, а также населения Гуанчжоу. 

Оперативное руководство войсками правительство полностью возложило на В. К. Блюхера. Учитывая ненадежность связи, В. К. Блюхер большей частью писал собственноручно или диктовал подробные письма-директивы советникам о том, как нужно действовать в тех или иных обстоятельствах. 

Эти директивы для сведения командующих обычно [226] тут же переводились на китайский язык. Часто время не ждало, а переводчиков было недостаточно, тогда документы пересылались советникам при армейских частях на русском языке, а ими уже передавались китайским командирам. 

В директиве от 28 мая, направленной советнику при Восточной группе товарищу В. А. Степанову, например, говорилось: 

«Ваше письмо от 24 мая получено 27-го. В предыдущем письме я (т. е. В. К. Блюхер. — А. Ч.) уже сообщал, что 23-го из 3-го корпуса юньнаньцев был выдвинут один полк (600 штыков при 6 пулеметах). Сегодня разведка доносит, что в Шуньдэ прибыл один батальон из состава 3-го корпуса под командованием командира бригады Ян Кунь-ю. Движение наших армий к пунктам сосредоточения происходит нормально, за исключением группы генерала Чжу Пэй-дэ, которая может запоздать на один-два дня. Полагаю, что приказ Главной квартиры будет выполнен, если не в указанные сроки, то с опозданием не более, чем на один день».

Так оно и случилось: решительное сражение произошло не 11-го, как намечалось, а 12 июня. 

Далее В. К. Блюхер рекомендовал командованию группы самому, независимо от генерала Сюй Чун-чжи, вступить в переговоры с Ян Кунь-ю. 

«У юньнаньцев, — говорится в директиве, — есть стремление перебросить эти части подальше к северу от Вэйчжоу и вашей группы. Они боятся, что войска Ян Кунь-ю примкнут к вам.

Комбриг Чэнь Мин-шу — толковый командир и со своей бригадой справится. 4-я дивизия при плохом управлении Сюй Цзи может допустить большие ляпсусы, что не может не отразиться на общем успехе вашей группы. Поэтому ее следует обязательно взять под контроль и непосредственное руководство...

Если даже, — писал В. К. Блюхер, — бой разыграется под Пиншанем, то из района Байманхуа или Канчаосюй можно нанести противнику фланговый удар. Исходя из этих соображений, полезно ли ослаблять левую колонну, так как оставшаяся бригада Хо Туна одна ничего не сделает и может только без толку проболтаться? Схему предполагаемой связи Дратвин высылает вместе с этим письмом. [227]

Политическое управление при Главной квартире приступает к работе завтра или 30 мая. Может быть, после этого будут поступать директивы по ведению политкампании. Сейчас же в своей работе руководствуйтесь тем планом, который был передан вам перед отъездом...

Генерал Лю Чжэнь-хуань, — сообщил далее В. К. Блюхер, — 25 мая заявивший на совещании высших офицеров своей армии об открытом выступлении против правительства 26 или 27 мая, теперь умолк и перенес свою ставку на станцию Чунтай по Северной железной дороге. Слухи об открытом выступлении затихают. В рядах противника чувствуется большая растерянность и былая воинственность упала. Второй день Ян Си-минь предпринимает усилия к мирному разрешению конфликта, заверяя правительство в своей лояльности. Вчера на втором по счету заседании «мирной конференции» он заявил, что Лю Чжэнь-хуань в данный момент готов признать необходимость борьбы против генерала Тан Цзи-яо. На предложение Ван Цзин-вэя выпустить декларацию против Тан Цзи-яо Ян Си-минь ответил, что Лю Чжэнь-хуань это сделает, но сейчас немедленно требовать этого от него не следует. Ян Си-минь добивался получения согласия на следующие два предложения: разрешить Лю Чжэнь-хуаню перейти в юго-западную часть провинции Гуандун и приостановить движение Восточной группы, так как юньнаньцы в дополнение к войскам генерала Чжу Пэй-дэ и 1-й дивизии гуанчжоуцев согласны выслать в Гуанси также часть своих сил, а при таком положении нет необходимости перебрасывать войска с р. Дунцзян.

Ху Хань-минь, по-прежнему маневрируя, ответил, что первый вопрос разрешить без согласия генерала Сюй Чун-чжи трудно, ибо движение гуансийцев затрагивает его интересы.

По второму пункту было сказано, что переброска Восточной группы — естественное явление: войска, выполнив свою задачу на р. Дунцзян, имеют право вернуться в Гуанчжоу для охраны его от гуансийцев и, наконец, им поставлена задача идти против Тан Цзи-яо, поэтому согласиться на приостановку движения нельзя.

Тенденция к мирному разрешению вопроса разделяется кое-кем и из нашей «головки», но большинство [228] по-прежнему считает путь борьбы и разоружения мятежников единственно правильным. Будем решительно бороться со всякой попыткой изменить принятый план...»

Приведенная выдержка из письма-директивы показывает стремление В. К. Блюхера лично информировать советников о политической обстановке, чтобы они узнавали ее из его уст, а не от генералов. Генералы могли намеренно исказить информацию, чтобы подкрепить свои предложения, преследующие порой частные интересы, как это было с Чан Кай-ши. 

«В одной из телеграмм, — пишет В. К. Блюхер В. А. Степанову в том же письме, — Чан Кай-ши сообщил, что он считает свою группу в предстоящих столкновениях не решающей и что главную роль, по его мнению, должны играть Хунаньская армия, школа Вампу и части генерала Ли Фу-линя. С этим опасным для кампании настроением Чан Кай-ши надо бороться и вбить ему в голову, что именно его группе принадлежит эта почетная решающая роль, а все остальные лишь содействуют его успеху.

Поведение Чан Кай-ши в этом вопросе могло бы сыграть роковую роль в срыве проводящегося плана. Нужно как можно чаще возвращаться к мысли о необходимости покончить с юньнаньцами и гуансийцами. Сейчас политическая и военная ситуация позволяют легко достигнуть этого, а в будущем вряд ли это может повториться. Наконец, стремление к миру со стороны юньнаньцев всего лишь маневр для выигрыша времени, и их нападение в будущем все равно неизбежно».

Приведем еще для иллюстрации стиля руководства В. К. Блюхера его письмо советнику при генерале Чжу Пэй-дэ Ф. Мацейлику от 30 мая 1925 г. 

«Вместе с этим письмом Вам направляется большая почта, в которой к директивам приложены мои письма в Восточную группу и командующим войсками. Директивы и посылаемая переписка дадут Вам довольно полную информацию о происходящем...

Добивайтесь точного выполнения директив, настаивайте на этом, убеждайте... Ваши сведения о численном составе войск генерала Чжу Пэй-дэ преувеличены и вызывают у меня сомнения. Постарайтесь получить более точные данные... [229]

Для проведения забастовки созданы стачечные комитеты на всех трех дорогах. Подвижной состав угоняется к нашим войскам. На Северной дороге большинство подвижного состава загнано в Шаогуань, для сообщения с Кантоном оставлены лишь три паровоза, которые в любой момент можно привести в негодность. Отдельные механизмы паровозов рабочие уносят сейчас на свои квартиры. Перегонка подвижного состава на Кантон-Коулунской дороге проходит с меньшим успехом, и до сих пор сделано очень мало. Объясняется это отсутствием нужных средств. Мною предложено постепенно перегнать весь подвижной состав по Северной дороге к Шаогуаню, по Кантон-Коулунской — к югу от Пинху, там же создать необходимые базы топлива. Все, что не будет угнано, будет приведено в нерабочее состояние забастовщиками. Забастовка начнется или в момент выступления мятежников, или по нашему приказанию...

Крестьянские союзы для открытых выступлений использовать не следует, это их очень обессилит, а в будущем ослабленные они не смогут успешно бороться с помещиками. Вот почему их следует беречь и использовать только для связи, разведки и для дезорганизации тыла и связи противника, не упуская, конечно, такие случаи, когда крестьянские союзы могли бы захватить себе вооружение...»

В. К. Блюхер был не только блестящим полководцем, но и трезвым политиком, оценивавшим события не только с позиций нынешнего дня, но и с позиций будущего. Он умело использовал подготовленные коммунистами Китая среди рабочих Гуанчжоу, на железных дорогах и на морском транспорте стачечные комитеты и берег крестьянские союзы. 

В. К. Блюхер напоминает Мацейлику, что с развертыванием политической кампании следует поторопиться, и продолжает: 

«...Хунаньцы заверяют, что план ими будет проведен решительно и без колебаний. Теперь необходимо убедить в этом Чжу Пэй-дэ. Вообще не давайте развиваться соглашательским тенденциям. Докажите, что помимо политических соображений и огромных перспектив, открывающихся после ликвидации противника для правительства, проведение этого плана выгодно также и для самого генерала. [230]

Тань Янь-каю и Чжу Пэй-дэ были выданы на значительную сумму суновские банкноты. Эти банкноты не были обеспечены валютой, поэтому их обоих просили банкноты до столкновения с противником в обращение не пускать, чтобы не вызвать крах банка. Несмотря на эти просьбы, они все же выбросили банкноты в обращение. Банк сейчас осаждают желающие обменять банкноты на валюту, и это при жалком запасе серебра и иностранной валюты. Если выпуск банкнотов будет продолжаться, банк может лопнуть. Об этом следует лишь намекнуть генералам, но не говорить открыто. Убедите Чжу Пэй-дэ держать банкноты у себя и выпустить их лишь с момента открытого столкновения. Банк нами будет закрыт с первым выстрелом и таким образом спасен».

Конечно, не всем советникам и не всегда было легко провести в жизнь указания Блюхера и добиться принятия нужного решения. Были случаи, когда командующие предлагали решение схоластическое, неграмотное, не соответствующее обстановке, и советнику стоило огромного труда доказать его нецелесообразность и настоять на проведении правильной линии. По-прежнему особенно трудно приходилось В. А. Степанову — советнику при Чан Кай-ши. Например, Чан Кай-ши предлагал войскам Восточной группы, сосредоточившимся 7 июня на дневку в районе Чжанматоу — Тантоуся — Чэнин, разделиться в дальнейшем на три колонны. Главные силы направить из Шилуна — Шитаня не по железной дороге, как рекомендовал советник, а восточнее, в обход мостов, чтобы, переправившись на северный берег, выйти на хорошие дороги и через Цзэнчэн двигаться на Гуанчжоу. Остальным же войскам двигаться двумя колоннами: средней — по железной дороге, левой — южнее. 

В. А. Степанов настойчиво возражал против рассредоточения войск, да еще при полном отсутствии данных о 3-м юньнаньском корпусе, который мог оказаться в тылу наших главных сил. В таком случае Восточная группа подверглась бы атаке юньнаньских войск как с востока, так и с запада из Гуанчжоу. «Нужно идти быстрее, — настаивал Степанов, — кратчайшим путем по железной дороге к Гуанчжоу, где произойдет главное сражение, к которому мы должны [231] подвести свои войска не утомленными тяжелыми переходами». Степанову пришлось долго и бесполезно убеждать Чан Кай-ши, он даже хотел поставить вопрос о доверии к советнику, но в это время прибыл офицер, побывавший со специальным заданием в Вэйчжоу и Боло, и доложил, что штабы 5-й и 6-й юньнаньских дивизий расположены в Боло и там находятся главные силы всего корпуса. Теперь план Чан Кай-ши оказывался гибельным. Только это сообщение заставило генерала уступить и принять предложение советника. 

Приведем еще один пример упрямства этого «полководца». В конце дня 9 июня командование Восточной группы получило сведения, что 3-й юньнаньский корпус находится на пути из Цзэнчэна на Гуанчжоу. Вечером после долгих разговоров было принято предложенное советником решение: 10 июня 4-я дивизия выдвигалась на пути отхода 3-го корпуса противника и, преследуя его, 10 июня должна была достичь района Поси в 25 км к западу от Цзэнчэна, а 11-го — выйти в район Лючжун. Полки школы Вампу и бригада У Те-чэна 10-го должны были выйти в районы Чанту и Тачэн, а 1-я и 6-я бригады — в район Учэн. На 11 июня все части, кроме 6-й бригады, которая должна была наступать на Гуанчжоу по железной дороге, предполагалось сосредоточить против наиболее уязвимого места вражеского укрепленного района и на пути возможного отхода на северо-восток. 

Чан Кай-ши боялся ослабить тыл своих войск, которому якобы мог угрожать отступивший от Шитаня противник. Поэтому он предлагал сначала занять Цзэнчэн, а затем уже двигаться за противником. В конце концов согласившись с советником, генерал все-таки без его ведома оставил в Шилуне кроме одного полка, усиленного пришедшим из Хумыня батальоном, еще и резервную бригаду 4-й дивизии. 

Чан Кай-ши вспомнил об успехах юньнаньцев в конце 1923 г. в кампании против Чэнь Цзюн-мина, когда они нанесли главный удар по железной дороге на Шуньдэ и разбили войска противника. Под влиянием этих воспоминаний Чан Кай-ши, согласившись накануне с общим планом действий на 11 июня, вдруг отказался от его выполнения, а вместо этого предложил усилить 6-ю бригаду за счет ослабления ударной группы. [232] 

После длительной дискуссии В. А. Степанову удалось отговорить Чан Кай-ши от изменения плана и осуществить намеченный удар. 

При отсутствии коммуникаций очень тяжелая работа выпала на долю советника по связи Михаила Ивановича Дратвина. В зависимости от характера писем, директив и конкретной обстановки Дратвин отправлял донесения и приказы на канонерках, самолетах, по радио, телеграфу, телефону. Последние три способа, казалось бы самые надежные, применять доводилось редко, тем более что вся сеть проходила через Гуанчжоу, в котором хозяйничали мятежники. Если технически не представлялось возможным послать директиву или донесение, приходилось обеспечивать связь через район, занятый противником. В этом помогали работники крестьянских союзов. Из одной деревни в другую они переносили наши документы, передавая их как своего рода эстафету другим членам крестьянских союзов. 

Несмотря на эти трудности, вся информация, как правило, поступала вовремя. Например, донесение, посланное В. А. Степановым 24 мая, было получено В. К. Блюхером 27 мая. А директива Блюхера за № 06 от 30 мая была получена В. А. Степановым в Пиншаньсюе 3 июня в 20 часов, что давало возможность своевременно отдать необходимые распоряжения войскам. 

Большую помощь связи и разведке оказывали наши летчики Василий Сергеев, Александр Кравцов, Христо Паков, штурманы Оскар Бажинаву, Джон Тельберг, которые без хороших карт при одном аэродроме с невероятной смелостью выполняли многочисленные задания. Будь тогда у нас звание Героя Советского Союза, оно было бы им присвоено. 

Разгром

Наконец очередь дошла и до выступления Южной группы. В первых числах июня В. К. Блюхер вызвал меня к себе, ознакомил с обстановкой и сказал: 

«Гуанчжоу — это стул, на котором сидит противник. Ваша задача с помощью курсантов школы Вампу выдернуть из-под него стул. Для этого выделяется десантная, [233] вернее ударная, группа, в состав которой войдет школа Вампу. Эта ударная группа сосредоточится 10 июня на о. Хэнам и утром 11 июня форсирует р. Чжуцзян и овладеет городом». 

Я и раньше знал в общих чертах, что на завершающем этапе операции школе Вампу предстоит форсировать реку и выйти во фланг и тыл Юньнаньской армии, занимающей к югу от Гуанчжоу укрепленный район. С артиллерийским советником Гилевым, инженером Васильевым и советником по военно-морским делам Смирновым-Светловским мы выбрали место для форсирования реки южнее городского предместья Дуншаня. Это облегчало развитие боя после переправы. Высадившись во фланг и тыл противника и оставив заслон, мы захватили бы Дуншань и развернули наступление непосредственно на город. Между Дуншанем и г. Гуанчжоу лежал небольшой пустырь, на котором была возможность более четко организовать боевые порядки для атаки города, чем в варианте, предложенном главным советником. К тому же со стороны Дуншаня параллельно р. Чжуцзян по городу проходило несколько улиц европейского типа, что облегчало продвижение войск. 

Я высказал свои соображения В. К. Блюхеру. С его твердым характером, обычным для него тщательным расчетом операции нелегко было ему отказаться от первоначально намеченной для ударной группы задачи. Василий Константинович настойчиво пытался меня переубедить, но я приводил все новые доводы, и он все же переменил решение. Это лишний раз доказывает, какой гибкостью и тактом обладал наш полководец. Блюхер никогда не забывал суворовское правило — на месте виднее. 

10 июня В. К. Блюхер сообщил В. А. Степанову: «Десантная группа переправу произведет в районе деревни Ляода, откуда разовьет удар в направлении на деревню Синбэнцунь и далее к северу, на железнодорожную станцию Синхой в зависимости от обстановки по тылам закрепившегося в окопах противника или на город. Переправу войска начнут тогда, когда Вы подойдете к линии сопротивления юньнаньцев и завяжете бой». 

Войска Гуанчжоуского правительства, подобно водопаду, устремились к городу. [234] 

Перед разгромом мятежа В. К. Блюхер 10 июня писал: «Противник окружен, наша победа гарантируется на 100 процентов. Действуйте смелее и добейтесь от командования должной постановки наблюдения за противником, чтобы не допустить его ухода». 

Когда общий план был разработан, войскам не требовались повседневные указания. Достаточно было тех, которые поступали к ним через каждые два-три дня. Но в районе развертывания для наступления на Гуанчжоу мы уже нуждались не только в ежедневных указаниях, но иногда и в ежечасных. Между тем средства связи этого не позволяли, радиостанции поблизости не было, телеграфное и телефонное сообщение прервалось, в самый последний момент самолеты остались без горючего. Сказывалось также отсутствие в Западной группе советника, который мог бы следить за выполнением директив Главной квартиры. 

В результате Западная группа, выставив заслон у Шиюэйтана, по собственной инициативе переправилась через р. Люцишуй значительно севернее, чем это намечалось, и заняла для наступления на Гуанчжоу в районе северной дороги позиции, предназначенные для корпуса Чжу Пэй-дэ. В результате войска Северной группы вынуждены были отвести свои боевые порядки к востоку и 11 июня вместо решительной атаки только слегка потеснили передовые части противника. 

Из-за этого, а также вследствие нерешительности Чан Кай-ши, который боялся удара одной из отходивших частей 3-го юньнаньского корпуса и затормозил наступление полков школы Вампу и бригады У Те-чэна, пришлось штурм Гуанчжоу перенести на 12 июня (схема 15). 

Часть 3-го юньнаньского корпуса, нагнавшая панику на Чан Кай-ши, была разоружена 13 июня. 

Южная группа под командованием генерала Ван Пин-ху, при которой в качестве советника находился Рогачев, сосредоточилась у места переправы в ночь с 10 на 11 июня. 

Наша Южная группа разделилась на два отряда. 

Первый: 8 рот курсантов школы Вампу — всего 960 штыков; батарея из 2 старых безоткатных орудий системы «Арисака» под командованием советника Геннадия Гилева. Всего в отряде, не считая артиллеристов, [235] 1420 штыков, командовал отрядом заместитель начальника школы Вампу генерал Ху, советником назначили меня. Почти все курсанты были членами Гоминьдана, а 115 из них — коммунистами. 

Второй: 500 маузеристов генерала У Те-чэна и 1 тыс. солдат генерала Ли Фу-линя с двумя пушками. 

Бывшая охрана Сунь Ят-сена, 210 штыков, и хунаньская школа, 250 штыков, были сведены в отдельный вспомогательный отряд под командованием советника Шалфеева (Воробьева). 

Итого в Южной группе было 2880 штыков. Генерал Ван Пин-ху не имел своих войск в группе, поэтому он как-то стушевался перед генералом Ху, в чьи руки и перешло руководство операцией. Вся группа, за исключением отряда товарища Шалфеева, имела достаточное количество сампанов и буксиров для переправы. 

По плану переправа должна была осуществляться в следующем порядке. Отряд У Те-чэна переправляется первым и захватывает кромку противоположного берега. Под его прикрытием высаживаются курсанты школы [236] Вампу, занимают деревню Шипай и далее действуют по обстановке: атакуют тыл противника, занимающего оборону в укрепленном районе, или ведут наступление на предместье Дуншань и далее на